Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый
В ее голосе звучала смесь гордости и опасения, и я не мог не улыбнуться. Она видела во мне не только возлюбленного, но и растущую силу, которая меняла ее мир. — Обо мне, любовь моя, — сказал я и посмотрел на изящные изгибы великолепно сложенной женщины, что сейчас сидела на краю кровати, чуть склонив голову. Свет лампы ложился на ее волосы золотистыми бликами, подчеркивая мягкость линий ее плеч и шеи.
Мы играли с огнем. Всем огнем, который бушевал внутри нас. Многое я допускал в наших встречах, кроме самого главного. Элеонора все еще была девственна. И я, как человек из будущего, этого уже просто откровенно не понимал. Мои в меру нахальные попытки ускорить наши отношения и довести до логического, может, не до свадьбы, но до предсвадебной брачной ночи, оканчивались чуть ли не ссорами.
Каждая моя попытка приблизить ее, пересечь ту невидимую черту, натыкалась на ее внутреннюю стену, воздвигнутую воспитанием, страхом и понятиями чести. Я видел в ее глазах желание, отвечающее моему, но она словно боролась сама с собой, подчиняясь неким неписаным правилам, что для меня были лишь архаичными пережитками.
— Эля, ты уже достаточно мне доверяешь? — спросил я серьезно, с трудом отлепив свой взор от женских прелестей и посмотрев прямо в глаза своей женщине. Мне нужно было понять, что именно ее останавливает, разрушить эту невидимую преграду между нами.
Она подняла на меня взгляд, и в ее глазах я увидел целую гамму чувств: нежность, страх, сомнение, и ту самую борьбу.
— Мы месяц вместе… Мы все еще не можем быть мужем и женой… Это неправильно, Прохор. Мой отец… да и весь свет… Что они скажут? Если что-то пойдет не так…
— Можем! — громко, чуть ли не криком сказал я, спрыгивая с кровати и вставая в полный рост.
Я был обнаженным, перевозбужденным, как это постоянно бывало при подобных встречах. Моя кожа горела, каждая мышца напряглась от сдерживаемого желания, и я уже считал, что более чем достаточно я испытал стойкость, честность и понимание страхов своей женщины. Ее целомудрие было для нее щитом, а для меня — непонятным препятствием. Но я был готов его преодолеть, убедить ее в искренности своих намерений.
— Мы можем повенчаться в церкви, и без согласия твоего батюшки! Перемени веру, встань православной! Я знаю, что для тебя это будет трудно, но я готов пройти этот путь с тобой, поддержать тебя во всем. Тогда ни твой отец, ни его предубеждения не будут иметь значения. Мы будем семьей, связанной не только любовью, но и духовным обетом перед Богом.
Ее глаза расширились, и я увидел, как ее сердце бьется в горле. Мысль о перемене веры была для нее, лютеранки, огромным шагом, едва ли не большим, чем сам брак. — Да, я готова веру переменить… — прошептала она, ее голос дрожал. — Но что будет, если тебя рядом не станет, а я уже не девица? Что тогда? Какой будет моя участь? Что я скажу своему отцу? Как буду смотреть людям в глаза?
— А мало ли в наш развратный век подобного? — вырвалось у меня с досадой, голос был хриплым от нахлынувших чувств, от обиды на ее страхи, на эти устаревшие предрассудки, что вставали стеной между нами.
Мне, человеку из другого времени, где отношения строились на совсем иных принципах, было трудно понять, почему простой физический акт любви воспринимался как клеймо, как приговор. Я видел вокруг себя разврат и лицемерие в куда больших масштабах, чем обычное человеческое желание близости. Разве моя Элеонора, с ее чистой душой и искренней любовью, могла быть приравнена к тем, кто продавал себя за деньги или положение? Мои слова прозвучали жестче, чем я хотел, но внутри меня бушевал ураган из желания, нежности и какой-то отчаянной безысходности.
— Я не какая-то развратница! — ее голос, до того тонкий и дрожащий, вдруг наполнился стальной решимостью.
Она подняла голову, глядя мне прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни капли страха, лишь гордость и непоколебимая вера в собственную честь. Ее плечи выпрямились, тонкие руки сжались в кулаки, а лицо, до того бледное от волнения, покрылось легким румянцем негодования. В эту секунду она была невероятно красива в своей оборонительной стойке, и я понял, что перегнул палку. Моя грубость ранила ее, и я тут же пожалел о своих словах.
Молчание повисло в воздухе, тяжелое, как свинцовое покрывало. Я, стоявший обнаженный посреди комнаты, почувствовал, как жар страсти медленно отступает, уступая место холодному уколу совести. Начал успокаиваться, коря себя за эту слабость, вызванную с жесточайшим напором инстинкта размножения.
Или все же любви? Это была извечная дилемма, что преследовала человека во все времена. Между физиологией и духовностью пролегала тонкая грань, и я понимал, что для Элеоноры она была особенно значима. У нас соприкасанием душ все в порядке. Я чувствовал ее мысли, ее настроения, ее радости и печали, словно они были моими собственными. Мы были созвучны на каком-то глубинном, невысказанном уровне. А вот соприкасанием тел есть какая-то трагикомичная ситуация, словно невидимая стена, сотканная из социальных условностей и ее собственных глубоких убеждений, стояла между нашими желаниями. Я сделал шаг к ней, протягивая руку, пытаясь жестом показать свое раскаяние. В ее глазах еще теплился огонек обиды, но он начал таять под моим покаянным взглядом.
— Прости меня, Эля, — прошептал я, и мой голос был почти неслышен. — Я не хотел тебя обидеть. Я просто… я так сильно тебя желаю, что порой теряю голову. И я не хочу, чтобы ты страдала из-за моих необдуманных слов.
Она опустила взгляд, ее ресницы дрогнули, и я увидел, как ее хрупкие плечи слегка опустились. Затем, спустя долгую, мучительную паузу, она подняла на меня глаза, полные какой-то решимости, смешанной с робостью. Ее губы едва заметно задрожали, прежде чем она произнесла слова, от которых все звуки внешнего мира тут же исчезли.
— Я готова… только не больно… — Ее голос был едва слышен, шепот, утонувший в шуме моей собственной крови. В этих двух
