Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый
Драматургия процесса достигала пика. Плевако метался перед барьером. Он то воздевал руки к потолку, то почти падал на колени, его речь текла, словно расплавленное золото, заливая рассудок присяжных, растворяя факты прокурора в море эмоций, жалости и религиозного трепета.
Я смотрел на всё это действо, разворачивающееся в душном, набитом публикой зале суда, и в голове наконец-то начал складываться пазл. Теперь стало предельно ясно, почему светило адвокатуры, знаменитый Фёдор Плевако, взялся защищать такую откровенную, грязную тварь, как Буримов.
Обвинять мэтра в бесчестии откровенно не хотелось. За ним уже прочно закрепилась слава — которую он, надо признать, сам грамотно подогревал, действуя, как сказали бы в моем будущем, на поприще пиара, — что если уж Плевако берет кого-то под свою защиту, то человек этот в глубине души точно не пропащий.
Сам этот факт заранее играл на пользу адвокату, создавая вокруг подсудимого некий ореол оступившегося, но заслуживающего снисхождения страдальца.
Агриппина — та самая молодая женщина, больше всех пострадавшая от мерзостей Буримова и являвшаяся, по сути, главным стержнем нашего обвинения, — просто изнемогала от волнения. Её колотило. Ещё когда она давала присягу, положив дрожащую ладонь на тяжелый кожаный переплет Библии, она нервничала так, что губы побелели, а колени явно подкашивались. Сейчас ей приходилось вцепиться в полированный дуб свидетельской кафедры обеими руками до хруста в костяшках, чтобы просто не свалиться в обморок перед жадной до зрелищ толпой.
А от самого адвоката, стоявшего чуть поодаль в безупречно скроенном сюртуке, исходил не сказать чтобы мистический, но почти физически ощутимый моральный гнёт. Это был тяжелый пресс, способный продавить волю почти любого человека. Что уж говорить о такой забитой, неуверенной в себе женщине, как Агриппина! Она боялась всего происходящего с тем животным, первобытным ужасом, с каким лесной зверь боится огня — на оголенном уровне всепоглощающего инстинкта самосохранения.
— Значит, вы, милая женщина, которую мне искренне жаль и которой я сочувствую всем своим сердцем, как и все присутствующие здесь люди… — голос Плевако звучал бархатно, убаюкивающе. — И значит, это вы принимали те щедрые знаки внимания, ухаживания, деньги и ту самую квартиру, которую снимал для вас господин Буримов?..
Сделав выверенную паузу, адвокат театрально — как мог бы сделать только ведущий актер Императорского театра — повел плечами и посмотрел в сторону зрительного зала. На всех тех нарядно одетых господ и дам, которые слушали и смотрели этот судебный спектакль с нескрываемым внутренним восторгом.
— Сука, он меняет общественное мнение… — сквозь зубы, в сердцах бросил я.
Рядом со мной на жесткой скамье сидела моя сестра Настя. Я краем глаза видел, как у неё мелко трясутся ноги. Она прекрасно понимала: сейчас её саму могут выставить на всеобщее посмешище, если только Плевако удастся довести до конца то, что он задумал, и в чем я его уже окончательно раскусил.
Я прямо физически ощутил, как неподалеку, до сухого треска в суставах, сжимаются кулаки жандарма Жарова. Он сидел в первом ряду, тяжело и гневно дыша. Жаров уже выступал перед судьями часом ранее. И тогда трое коронных судей в мундирах с золотым шитьем — именно они должны были выносить вердикт, так как никакого суда присяжных на этом заседании не было — явно и безоговорочно были на стороне обвинения.
Более того, в начале процесса Плевако действовал так, словно хотел доказать исключительную вину своего подзащитного. Признаться, тогда меня это сильно озадачило: не может же адвокат с таким именем топить собственного клиента?
Но теперь всё со звоном вставало на свои места. Плевако с самого начала обозначил вину, и Буримов в ней покаянно сознался. Казалось бы, на этом судилище можно заканчивать и зачитывать приговор. Однако в ход пошло главное оружие мэтра — эмоции.
И они, к моему превеликому сожалению, играли в судебных процессах конца девятнадцатого века куда большее, определяющее значение, чем в сухих судах будущего. Теперь я своими глазами видел, за счет чего выигрывает свои дела Фёдор Плевако. Он умел мастерски перевернуть всё с ног на голову. Он раскачивал такие амплитудные эмоциональные качели и делал это настолько гипнотически профессионально, что даже я в какой-то момент ловил себя на пугающей мысли: я сам поддаюсь этим эмоциям. Словно невидимым арканом Плевако захватывал разум слушателей и мягко, но непреклонно вел их мысли в нужном ему направлении.
Усилием воли я стряхнул с себя это наваждение, словно сбрасывая невидимый аркан. Я смог, а вот другие — нет. Ропот публики, плотно набившейся в душный зал заседаний, стих, сменившись завороженной тишиной. Гул негодования остался лишь там, за тяжелыми дубовыми дверями, где на улице все еще бушевала толпа. Они не слышали грамотных, пронзительных, математически выверенных речей Плевако. И, к счастью для адвоката, они не видели ту пугающую, жалкую растерянность, с которой сейчас замерла у кафедры главная жертва Буримова.
А ведь других свидетелей, так уж вышло, мы привлечь не смогли. Следователь утверждал, что этого и не требуется. Была еще моя сестра Настя, заявленная как дополнительный свидетель, чтобы вбить последний гвоздь в гроб Буримова — как мы тогда самонадеянно предполагали. Но сейчас, глядя на этот театр, я был абсолютно уверен: Насте ни в коем случае нельзя выходить к барьеру. Жандарму Жарову, представлявшему сторону обвинения, не стоит доставать этот казавшийся козырным туз. Стараниями Плевако он превратился в битую, фатально неуместную карту.
— Да, я честна перед Богом и людьми… Я жила за счет господина Буримова. Но и была с ним. Я — виновна!
— Вот! Вот, господа! — подхватил Плевако.
«Купился на словесную уловку. Давай же, вспоминай текст», — мысленно хотел я докричаться до молодой женщины.
— Но мой сын! Это его сын! Как только я понесла, он выгнал меня. Я не докажу, что он бил меня по пузу, когда я была уже давно в тягости. Но он выгнал и мы влокли это… жалкое существование, — едва слышно, срывающимся голосом произнесла Агриппина, судорожно вцепившись в край кафедры. — Он дарил мне подарки, платил за жилье… Всё
