Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый

словах было все: ее любовь, ее доверие, ее страх и ее полная, беззаветная отдача. Она переступила через себя, через свое воспитание, через все те барьеры, что удерживали ее.

Какие тут Аркаши, или Буримовы, суд по которому должен состояться уже через неделю? Какие чины, какие заводы, какие интриги? Все это и не имело никакого значения, когда я услышал эти слова. Мой мир сузился до одной только Элеоноры, до ее трепетного, уязвимого сердца, что она сейчас открывала для меня.

Может, нам и не хватает какого-то обряда, какой-то официальной печати, чтобы перед людьми называться мужем и женой, но я-то эту женщину считаю своей женой, всем своим существом, каждой клеточкой своей души и тела. Все остальное — условности, пыль веков, что рассыплется под натиском нашей истинной любви.

Я бросился к ней, обхватывая ее хрупкое тело, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что она исчезнет. Ее тело было таким теплым, таким податливым в моих объятиях, и ее ответный вздох, ее руки, обхватившие мою спину, были лучшим ответом, самым сильным подтверждением наших чувств. В этот момент не существовало прошлого и будущего, были только мы двое, в этой маленькой комнате, наедине со своей любовью, что преодолела все преграды.

Глава 20

Калуга

12 июля 1887 года

Июльский зной тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года накрыл Калугу плотным, удушливым саваном. Окна здания Окружного суда были распахнуты настежь, но раскаленный воздух не приносил облегчения — с улицы, от Гостиного двора, долетал гул многотысячной толпы.

Калуга бурлила. Дело купца Буримова вызвало резонанс неслыханный, невиданный для тихой губернии. Понятное дело. Мы старались. Правда, если бы судебное заседания случилось хотя бы на пару недель раньше, резонанс был бы явно больше.

А так… Люди ведь быстро вскипают, но еще быстрее остывают. Не все, но за ворохом дел, какой-то там Буримов забывался. Да и газеты больше не принимали статей, как ни билась Элеонора. Ей и вовсе посоветовали писать об заводах и успехах на них. И скрадывалось впечатление, что поступил на то заказ. Нет ли тут английской наглой морды… Или я уже параноик.

Но те, кто пришел к суду, все еще кипели праведным гневом. Под ногами публики, до отказа набившейся в зал, шуршали дешевые бумажные листки. Прокламации. Кто-то еще с ночи щедро засеял ими весь город: «Смерть казнокраду!», «Защитим поруганную честь девичью от толстосума!».

Я стоял зажатый в проходе, обливаясь потом, и чувствовал, как звериная, первобытная ненависть тяжело пульсирует в зале. Публика — от мещан в косоворотках до гимназистов и возмущенных дворянок — пришла не на суд. Она пришла на казнь.

И они платили за это деньги! Как в театр. Но я был уверен, что сегодняшнее представление точно понравится неискушенной публике.

На скамье подсудимых сидел Буримов. Тучный, с оплывшим лицом, он нервно комкал в руках батистовый платок.

Товарищ прокурора, который вместе с жандармом Жаровым представлял обвинение только что закончил свою речь, впечатав в тишину зала страшные цифры украденного. Вопросы благочестивости он почти что и не затрагивал. Так, мол, неправ Буримов.

Я так думаю, что если бы процесс не был на контроле губернатора Булыгина. Может и от него было «наставление». Если педалировать тему насильника, может быть и так, что общественность взорвется. А так, я уверен, что Буримова «раздели» взамен тому, что не осудят. Вот складывается такое ощущение. Особенно после сонной речи обвинения.

— На каторгу собаку! — истошно взвизгнул с галерки чей-то срывающийся голос. — Кровопийца! Ирода на осину!

Коронный судья, багровея, отчаянно затряс председательским колокольчиком. Серебряный звон тонул в людском гневе.

И тут со своего места поднялся он. Знаменитый Плевако.

Фрак его сидел безупречно, несмотря на жару. Он не стал перекрикивать толпу. Он просто вышел к барьеру присяжных, заложил большие пальцы рук за лацканы и опустил голову. Секунда, две, пять… Зал начал стихать, заинтригованный этой театральной, звенящей паузой. Плевако ждал, пока тишина не станет абсолютной, пока не будет слышно, как жужжит муха, бьющаяся в стекло.

— Господа заседатели… — голос Плевако был тих, но обладал тем гипнотическим бархатным тембром, который пробирал до костей. — Глас народа — глас Божий. Мы слышим его сейчас, — он плавно повел рукой в сторону галерки.

Вдруг адвокат резко нагнулся, поднял с пола скомканную листовку, расправил ее длинными, нервными пальцами и поднял над головой.

— «Смерть казнокраду» — гласит этот листок, брошенный в толпу невидимой рукой. И прокурор вторит бумажке: подсудимый украл у государства триста тысяч! — Плевако внезапно повысил голос, и в нем лязгнула сталь. — Кража, господа, это когда вор лезет в окно. А Буримов строил дороги для государевой армии! Да, господа, он черпал из казны. Но казна наша — что река Волга! А Буримов — мельничное колесо. Вода крутит колесо, часть ее брызгами разлетается по сторонам, оседая в карманах… Но колесо-то мелет муку! Кто выстроил в Калуге сиротский приют? Буримов! Кто пожертвовал десять тысяч на госпиталь, где лечились ваши же братья? Это зло… но оно окупается деньгами. Возьмем тридорога. Даешь, купчина, миллион!

— На чужие деньги добренький! — выкрикнул кто-то из толпы гимназистов. — На нары его!

— Миллион! Нехай даст миллион! — выкрикнул кто-то еще.

Судья снова схватился за колокольчик:

— Приставам очистить зал при малейшем нарушении порядка!

— Я деньги платил за это! — выкрикнул нетерпеливый.

Вот его под ручки белые и вывели из зала. Стало куда как спокойнее. Зачем лишать себя зрелища?

Плевако даже не обернулся к кричавшим. Он впился взглядом в трех судей. Не было присяжных, все решать должны были трое. Но казалось что и ими, профессионалами, Адвокат играл как жонглер факелами.

— Вы судите его не за кражу, господа. Вы судите его за широту русской натуры, которая не знает меры ни в грехе, ни в покаянии! Прокурор требует каторги. А я спрашиваю вас: осудите ли вы того, кто взял рубль у матери-России, чтобы отдать полтинник ее же детям-сиротам?

Он выдержал паузу, позволив присяжным проглотить эту софистику. А затем шагнул ближе, и лицо его стало скорбным. Наступала самая тяжелая часть. Изнасилование.

— Но вот звучит страшное слово — «насильник». Загубленная девичья честь… — Плевако опустил голову, голос его дрогнул, казалось, он сам сейчас заплачет. — Страшный грех. Смертный грех. Но давайте взглянем не глазами площадной толпы, распаленной писаками прокламаций, а глазами христиан!

Он резко обернулся к публике.