Второй шанс для Лекаря. Том 6 - Алексей Аржанов

дворе горели фонари, и первое, что я услышал, был голос Ртищева, оравший на кого-то за небрежно сложенные дрова.

Он обернулся, увидел меня и на полуслове замолчал.

А потом ко мне вышли все. Штосс всё в том же сюртуке. Лемке с подвязанной щекой и в фартуке. Мироныч от котлов, вытирая руки. Шамшев из мастерской, щурясь на свет. Порфирий Саввич с бумагами под мышкой, потому что он и спал, надо думать, с бумагами.

Обниматься у нас тут было не принято, и оттого вышло смешно и неловко. Сперва все стояли, потом Мироныч не выдержал и полез, потом полезли остальные, и Шамшев ворчал при этом, что вот, извольте, встречают, как ярмарочного медведя.

— Инструмент верните, — сказал он наконец, отступив. — И скажите честно, сколько испортили.

— Ножи в дело шли всякий день. Два зажима сломаны, один потерян.

— Потерян! — Шамшев воздел руки. — Я его три дня точил!

— Он под Пултуском остался, Порфирий Данилович. Вместе с тем, кому я им жилу пережимал. Живой ушёл, кстати.

Мастер пожевал губами.

— Ну, коли живой… Тогда ладно. Я вам новых сделаю. Шесть.

Штосс подошёл ко мне с новой серой тетрадью, такой же, как та, что подарил мне перед отъездом. В эту он четыре месяца сводил цифры из моих писем.

— Всё дошло, — сказал он. — Из тридцати одного письма дошло двадцать восемь. Я свёл.

Он раскрыл тетрадь.

Там было всё. Мои нарвские и рижские выписки. Вильна. Три полка, которые считал Никитин. Пултуск. Обоз. Всё переписано его ровным почерком, разнесено по графам, и в конце каждой графы стоял итог.

Я глядел на это и понимал, что держу в руках документ, какого в этой империи пока не существует.

— Иван Георгиевич. Вы понимаете, как дорого стоит эта тетрадь?

— Понимаю, — сказал Штосс. — Я четыре месяца сидел тут и складывал ваши цифры. — Он помолчал. — Это, Михайло Алексеевич, было лучшее время в моей жизни после девяносто девятого года. И я вас очень прошу поехать ещё куда-нибудь, чтобы оно продолжалось.

Мироныч рассмеялся первым, и следом засмеялись все, включая самого Штосса.

* * *

А на третий вечер дом Бутурлиных наконец получил меня целиком.

Барон устроил нечто среднее между семейным ужином и торжественным приёмом, причём приём явно брал верх.

— Садись, — велел он, указывая мне на место, которое прежде занимал сам. — Нынче ты тут главный. Дарья Гавриловна, распорядитесь.

— Уже, Пётр Кузьмич.

— А я и не сомневался.

Митя с Николенькой держались первую четверть часа, а потом не выдержали и приступили ко мне с двух сторон.

— Михайло Алексеич, а сабля? Французская?

Я предвидел это и подготовился.

Из кармана я извлёк то, что подобрал у Заборья и вёз домой всю дорогу. Осколок ядра величиной с кулак, тяжёлый, с рваными краями и с ржавчиной.

— Сабли нет. Сабли, братцы, у французов отбирают те, кто с саблями ходит, а я ходил с ящиком инструмента. Зато вот.

Осколок пошёл по рукам и произвёл впечатление, какого не произвела бы на меня никакая сабля. Николенька его понюхал.

— А им кого-нибудь убило?

— Николенька! — ужаснулась Дарья Гавриловна.

— Никого, — сказал я твёрдо, поймав её взгляд. — Он в сарай ударил.

Митя потребовал подробностей про сарай, и я их выдал с большим количеством выдуманных деталей.

Готье поднялся и поклонился мне через стол, коротко, по-военному.

— Мсье. Я всю зиму слышал отрывки из ваших писем, которые мадемуазель Настасья иногда читала нам вслух. Дозвольте сказать одно. Про носильщиков, которых не берут из строя, я не слыхал ни в одной армии, где служил. Это мысль офицерская, а не лекарская.

— Это мысль моя, Лука Осипович. Чисто арифметическая.

— Тем лучше, — сказал Готье. — Арифметика переживёт нас всех.

Сергей сидел напротив, выпрямившись. Очки он давно отложил, и было видно, что мыслями уже не здесь.

Приказ гвардии готовиться к выступлению пришёл ещё до моего приезда. Полки собирались, и до выхода оставались недели.

— Так и не сидится тебе, — сказал я ему.

— Не сидится. — Сергей повёл плечом. — Ты мне лучше расскажи про перевязочный пункт. Мне это знать надо, я туда, может статься, и попаду.

И посыпались на меня вопросы, от которых Дарья Гавриловна сперва бледнела, а потом махнула рукой и стала слушать вместе со всеми.

Из нижней комнаты, где лежал Павел, дверь была открыта нарочно, и брат мой встревал в разговор оттуда, и встревал возмутительно.

— А про мост он вам рассказывал? — раздалось из комнаты в самый неподходящий момент.

— Какой мост? — немедленно ухватился барон.

— Павел!

— А что Павел? — невозмутимо отозвался брат. — Лежу, скучаю. Так вот, Пётр Кузьмич, был мост, и на мосту затор, и он его развёл, а потом на него наехал генерал и грозился судом.

Барон уронил вилку.

— Генерал⁈

Остаток вечера я провёл, отбиваясь от расспросов, и отбивался неудачно, потому что Павел со своей лежанки подсказывал всё, о чём я умалчивал.

А Настю я поймал уже после, на лестнице.

Точнее, это она меня поймала.

Она стояла на площадке, сложив руки, и вид у неё был такой, что я остановился на третьей ступени.

— Ну? — спросила она.

— Что ну?

— Ничего. — Настя поглядела на меня сверху вниз с большим достоинством. — Я просто хотела сказать вам, Михайло Алексеевич, что почерк у вас отвратительный.

— Я предупреждал.

— Вы обещали писать разборчиво!

— Я и писал разборчиво.

— Вы писали в санях, на коленке и при лучине, это видно с первой строки! — Она шагнула вниз, на ступень. — Третье письмо я разбирала два дня. Два, слышите? Там было слово, которое я читала то как «корпия», то как «копия», и от этого менялся весь смысл!

— И что вышло в итоге?

— Корпия, — сказала Настя сердито. — Я сверилась с вашей книгой.

Я стоял и глядел на неё снизу вверх, и мне было до смешного хорошо.

— Настасья Петровна. А ведь вы их все прочли.

— Разумеется, я их все прочла, — она вздёрнула подбородок. — Я их не только прочла. Я их переписала набело и разложила по датам. Потому что вы, сударь, пишете такие вещи, которые нельзя терять. Про памятку вашу, про трёх фельдшеров, про то,