Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева
Мы сели в кабинку. Колесо медленно поехало вверх. Я смотрела на город — крыши, шпили высоток, река, пробки на Садовом кольце. Красиво. Умом — красиво. Но внутри — тишина. Ветер задувал в открытое окно, трепал волосы, но я не чувствовала ни свежести, ни свободы. Просто движение воздуха.
— Нравится? — спросил Яр.
— Да.
— Ты улыбнулась?
— Нет. Я смотрю на часы.
— Зачем?
— Через пять минут сеанс закончится. Надо успеть на закат.
— Алиса, — он взял меня за плечи, повернул к себе. — Ты здесь. Со мной. Мы на колесе обозрения. Это должно быть романтично. Ты когда-то мечтала об этом.
— Мечтала. Но мечты кончились.
— Мечты не кончаются. Они засыпают.
— И не просыпаются.
Он отпустил меня. Колесо остановилось, мы вышли. Яр купил сахарную вату — розовую, пушистую, намотанную на палочку. Протянул мне.
— Попробуй.
— Зачем?
— Затем, что это вкусно. Ты любила сахарную вату. Рассказывала, как в детстве бегала с ней по парку.
Я взяла, откусила. Сахарная вата таяла на языке, сладкая, воздушная, оставляя липкие следы на пальцах. Я понимала — вкусно. Но не чувствовала. Язык фиксировал сахар, но мозг не выдавал сигнал удовольствия.
— Ну? — спросил он.
— Вкусно.
— Ты даже не улыбнулась.
— Я не улыбаюсь.
— Раньше улыбалась. У тебя была ямочка на левой щеке.
— Раньше я была другой. Живой.
Мы пошли домой. Яр молчал, я — тоже. Только ветер шумел в кронах деревьев. Я заметила, что Кощей, который обычно сидел на подоконнике, перебрался на спинку дивана поближе к Яру. Кот редко менял свои привычки. Может, чувствовал, что я стала холодной, и искал тепло у него.
В продуктовом магазине, когда мы зашли за гречкой, случилась попытка зажечь ревность. Я брала с полки пакет в прозрачной упаковке, Яр стоял у прилавка с мясом. Продавщица — молодая, симпатичная, с длинными наращенными ресницами и ярко-красной помадой — улыбнулась ему.
— Мужчина, вам помочь?
— Да, — он улыбнулся в ответ, наклонился к прилавку. — Посоветуйте, какое мясо лучше для романтического ужина.
— Для ужина при свечах? — она покраснела, поправила волосы.
— Да. Для девушки. Хочу произвести впечатление.
— Телятина. Нежная, сочная. Вот этот кусок, — она указала на мраморный кусок мяса. — Если хотите, я заверну в подарочную бумагу.
— Вы разбираетесь, — он наклонился ещё ближе. — Как вас зовут?
— Лена.
— Красивое имя. У моей девушки подругу зовут Лена.
— О, у вас есть девушка? — она смутилась, но улыбка не сошла с лица.
— Есть, — он посмотрел на меня. — Она стоит вон там, выбирает гречку.
Продавщица перевела взгляд на меня. Я стояла с пакетом гречки в руке, смотрела на них. Внутри — ничего. Ни ревности, ни злости, ни обиды. Как в пустой комнате. Я даже проверила своё состояние: пульс ровный, дыхание спокойное, ладони сухие.
— Алиса, ты не ревнуешь? — крикнул Яр.
— Нет.
— Совсем?
— Она симпатичная, — сказала я, подходя ближе. — Тебе стоит с ней познакомиться поближе. Может, она сможет тебя сделать счастливым. Я — не могу.
Яр замер. Продавщица переводила взгляд с него на меня.
— Она — моя девушка, — сказал Яр. — У неё проблемы с чувствами.
— Ой, — продавщица смутилась, отступила на шаг. — Извините, я не знала.
— Ничего страшного, — ответила я. — У меня нет чувств, поэтому я не обижаюсь. Заверните телятину, пожалуйста. Он заплатит.
Мы вышли из магазина. Яр шёл впереди, быстро, сжав кулаки. Пакет с мясом болтался в его руке. Я — за ним, с пакетом гречки и пачкой печенья.
— Зачем ты это сказала? — спросил он, оборачиваясь.
— Что?
— Что мне стоит с ней познакомиться. Что она может сделать меня счастливым.
— Это правда. Ты заслуживаешь счастья. Ты — хороший человек. Или был демоном. Не важно.
— Моё счастье — ты.
— Я не могу сделать тебя счастливым. Я пустая. Как эта гречка.
— Ты не пустая. Ты просто замороженная. Как телятина в морозилке.
— Какая разница? Телятину можно разморозить. А меня — нет.
Он не ответил. Мы дошли до дома молча. Кощей встретил нас у двери, потёрся об ноги Яра, потом посмотрел на меня и отвернулся.
Однажды Марфа протянула мне кружку с мутным отваром. Пахло полынью, мятой, чем-то сладким — мёдом, что ли, и ещё чем-то горьким, как кора дуба.
— Что это?
— Сбор для пробуждения сердца. Бабкин рецепт. Травы собирала в полнолуние, заваривала на купальской росе.
— Твоя бабка — кикимора.
— И что? Кикиморы тоже умеют лечить. Моя бабка, царство ей небесное, заговорами опухоли выводила.
Я взяла кружку, отхлебнула. Горько, терпко, на языке осталось жжение, как от перца. Внутри разлилось тепло — не то, которое от любви, а искусственное, травяное.
— Ну? — спросила Марфа, глядя поверх очков.
— Ничего.
— Пей дальше. Курс — месяц. Каждое утро натощак.
— А если не поможет?
— Тогда будешь пить два месяца.
Я допила. Поставила кружку на стол. Марфа смотрела на меня с жалостью.
— Ты хоть что-то чувствуешь?
— Нет.
— А он? — она кивнула в сторону гостиной, где Яр возился с котом, пытаясь надеть на него игрушечный бантик.
— Он страдает. Я это вижу.
— Но не чувствуешь.
— Да. Как будто смотрю кино про чужую жизнь.
— Это пройдёт, — она погладила меня по руке, сухими тёплыми пальцами. — Любовь сильнее магии. Ты сама это говорила. Там, на Лысой горе.
— Я ошибалась.
— Не ошиблась. Просто время не пришло. Сердце оттаивает медленно.
Я вышла от Марфы. На лестничной клетке пахло травами и старым деревом. Поднялась к себе, села на диван. Яр смотрел телевизор — какое-то кулинарное шоу, где ведущий жарил стейк.
— Марфа дала травы, — сказала.
— Поможет?
— Не знаю. Она сказала пить месяц.
— Надейся.
— Я не умею надеяться. Я не чувствую.
— Тогда просто пей. Механически.
— Как я всё делаю.
Он посмотрел на меня, хотел что-то сказать, но промолчал. Его глаза были влажными, но я не могла понять — от усталости или от слёз.
Ночью я проснулась от тихого звука. Сначала не поняла — что это? Скрип половиц? Шум за
