Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый
Плевако сделал картинный, широкий жест. Раскинув руки в стороны, он совершил изящный — так мог бы сделать только премьер балета Большого театра — полуоборот вокруг своей оси, словно физически охватывая всех присутствующих, подчеркивая, что весь зал един с ним и полностью разделяет его мудрость.
— И так, выходит следующим образом… — голос адвоката зазвучал мягко, почти примирительно. — Вопреки всем этим ужасающим угрозам, вы остались живы. Осталась жива ваша сестра. Дом ваш сгорел, это прискорбно… Но, извините и простите меня, господа, — он с легкой усмешкой развел руками, — мало ли горит домов нынче в рабочих слободках? Особенно там, где по бедности вместо безопасных свечей до сих пор пользуют сальные лучины… В сухом остатке, Прохор, мы имеем следующее: вас никто не тронул. А то, что к вам приходили некие люди якобы от имени Буримова… Ну, конечно, мы это всячески осуждаем. Человек, имеющий честь и достоинство, должен решать свои проблемы самостоятельно и благородно, а не прибегать к услугам уличной швали…
Это работало. Черт возьми, это работало настолько сильно, что я на мгновение растерялся, физически ощущая, как меня продавливают, размазывают по стенке. Впервые с момента попадания в этот мир я столкнулся с профессионалом такого калибра. Этот мастер слова понимал людей эпохи конца девятнадцатого века куда глубже, чем я со всеми своими послезнаниями. Он виртуозно, как Паганини на скрипке, играл на самых тонких струнах человеческих эмоций.
И у меня ведь тоже получилось качнуть маятник в свою сторону! Я был уверен: будь на месте защиты любой другой стряпчий, а не этот гениальный Плевако, я бы раскатал их в блин. Общественное мнение, как было, так и осталось бы на моей стороне. Но он…
Сама его стратегия была убийственно эффективной: предстать перед публикой кристально честным человеком. Он сам, своими руками обвинял собственного подзащитного в бесчестии, в недостойном, мерзком поведении, клял его чуть ли не на всех ладах. Он отдавал толпе морального урода на растерзание, но при этом железобетонно ограждал его от гнева уголовного закона! Это было настолько талантливо, настолько гениально выстроено, что сквозь злость я поймал себя на нелепой мысли: нужно обязательно запомнить и зафиксировать всё до мельчайших подробностей этого процесса, чтобы потомки могли изучать его как шедевр юриспруденции.
— В сухом остатке, как вы изволите выражаться, всё обстоит именно так, — я заставил свой голос звучать ровно, сдерживая рвущиеся эмоции. — Но вы, господин адвокат, вероятно, не ознакомлены с теми показаниями, которые дал следствию некий Немой. Человек, являвшийся непосредственным исполнителем множества грязных дел господина Буримова. Да, сейчас он в бегах. Но его свидетельские показания были тщательно зафиксированы господином Жаровым. И не только им. Эти бумаги видело и прежнее жандармское начальство. Вы можете прямо сейчас спросить об этом, если не доверяете моему слову и официальным резолюциям, начертанным на этих листах с личной подписью офицера Жарова…
Я ударил наверняка. Было видно, как Плевако на долю секунды дрогнул, растерялся. Безусловно, ему было крайне неприятно, ведь он понятия не имел, что за мина заложена в этих внезапно всплывших бумагах. Но надо отдать должное его выдержке: он не стал останавливать заседание, не потребовал перерыва. Он не стал орать, что подобные свидетельские показания должны были быть предоставлены защите до начала суда, хотя по закону имел на это полное право. Он мгновенно изменил тактику.
— Господин Буримов! — Плевако, полностью игнорируя меня, властно влез в юрисдикцию жандарма и обратился прямо к своему клиенту. — Вы знаете такого человека по кличке Немой?
Буримов напрягся, но промолчал. Жаров, прекрасно осознавая, что с процессуальной точки зрения мы сейчас поступили не совсем чисто, выложив этот козырь только сейчас, тоже счел за благо хранить гробовое молчание. Судебная дуэль продолжалась, и ставки взлетели до небес.
— Да, я знаю его, — процедил Буримов, быстро сообразив, какую именно спасительную линию выстроил для него защитник. — Этот человек обокрал меня. Украл крупную сумму денег и сбежал. И, смею заметить суду, у меня есть веские подозрения, что именно он и участвовал в том самом поджоге моего собственного дома!
— А что вы скажете, господин Буримов, насчет того, что ваши цепные псы до смерти забили одного несчастного мальчишку⁈ — мой голос сорвался, прорезая духоту зала. — А что вы скажете о том, что ваши люди убили моего отца⁈
Я резко развернулся, вперив пылающий взгляд в публику. Меня, признаться, еще до начала процесса поразило до глубины души, что на это судебное заседание, как на модную театральную премьеру, продавались входные билеты. И стоили они весьма недешево — праздная буржуазия жаждала чужой крови и зрелищ.
— Люди, неужели вы этого не знаете⁈ Или не хотите знать⁈ — я обращался напрямую к ним, к их совести, игнорируя судейский стол. — Говорите, доказательств мало? Ну да, конечно… При таком великом, гениальном адвокате, спору нет, можно и самого Иуду со слезами на глазах оправдать!
— Молодой человек, позвольте! — голос Плевако ударил наотмашь, как пастуший хлыст.
Резко, невероятно жестко — так, как, казалось бы, физически не мог рявкнуть этот невысокий, интеллигентный мужчина с аккуратной бородкой, — адвокат буквально усадил меня на место одним лишь тоном. В его голосе зазвенела холодная сталь.
— Я прямо сейчас могу апеллировать к суду, чтобы все ваши эмоциональные эскапады и голословные обвинения были признаны ничтожными! Чтобы все ваши бумаги оказались ничтожными! Не переходите границы дозволенного в храме правосудия. Даже если вы, в силу своей юношеской необразованности и пылкости, не в состоянии понять, где именно эти границы находятся.
— Отнюдь, господин адвокат, — я сцепил зубы, упрямо вздернув подбородок. — Я прекрасно знаю об этих границах. А вот вы? Вы о них помнили, когда подрядились защищать этого откровенного насильника и убийцу? Впрочем, я не хотел бы вас за это осуждать. Ведь каждой твари, каждой последней мрази на этой земле по закону положен свой защитник. Это так гуманно. Это так в духе нашего нынешнего, просвещенного века…
— Достаточно этих споров! — судейский молоток с сухим треском опустился на деревянную подставку. Главный судья, до этого сидевший с полузакрытыми глазами, словно внезапно очнулся от летаргического сна.
Он грузно поднялся, опираясь руками о зеленое сукно стола.
— Суд удаляется в совещательную комнату для
