Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый
— Ваша Честь, помилуйте, я ведь только начал говорить! — не скрою, я выкрикнул это несколько растерянно, совершенно не ожидая такого стремительного, обрубленного финала.
— Суду всё ясно! — отрезал судья.
Я стоял у барьера, до боли сжимая кулаки, и смотрел в спины уходящим в боковую дверь чиновникам. Это было что-то неправильное… Нет, черт возьми, это всё было в корне неправильно!
То, что неминуемо должно было произойти после такого скомканного суда, мне крайне не нравилось. Я всеми фибрами души не хотел, чтобы дело дошло до самосуда. Я искренне хотел, чтобы восторжествовал суровый закон, а вместо этого наблюдал изящный юридический фокус.
Жандарм Жаров так и остался сидеть на своем стуле, мрачный, чернее грозовой тучи. Если Буримова сейчас оправдают — а судя по всему, к этому всё и шло, несмотря на вполне нормальные, весомые доказательства его вины, — то карьера офицера рухнет. Когда это случится, Жаров безнадежно потеряет авторитет в глазах начальства и горожан, а ведь он только-только начал его зарабатывать тяжелым трудом.
Впрочем… Я прислушался к звукам, наполнявшим зал, и подошел к впавшему в уныние жандарму.
— Послушайте, господин Жаров, — негромко сказал я, наклонившись к его плечу. — Послушайте, что говорят люди. О чем они прямо сейчас шепчутся…
Офицер поднял на меня тяжелый взгляд, а затем прислушался. И действительно, зал гудел как растревоженный улей. Люди шептались, спорили, переговаривались вполголоса. Они говорили тихо, оглядываясь на приставов, но всё же их эмоции — первобытные, искренние — вновь качнулись в мою сторону. Вернее, на сторону безжалостно растоптанного обвинения. Маятник Плевако дал сбой.
Ожидание тянулось невыносимо долго. Душный воздух зала, пропитанный запахами дешевого табака, пота и нафталина, казалось, можно было резать ножом. Гудение толпы то затихало, то вспыхивало с новой силой.
Наконец, боковая дверь скрипнула. Зал мгновенно оцепенел, погрузившись в мертвую, звенящую тишину.
Судьи вернулись на свои места. Председательствующий, не глядя ни на меня, ни на побледневшего Жарова, развернул лист бумаги. Его голос звучал сухо, казенно, как механизм, перемалывающий чужие судьбы.
— Именем Императора… Рассмотрев материалы дела, выслушав доводы сторон… Суд постановил: за недостаточностью прямых улик и основываясь на неопровержимых доводах защиты… Буримова Петра Игнатьевича — оправдать. Освободить из-под стражи немедленно, прямо в зале суда.
Удар деревянного молотка прозвучал как выстрел на эшафоте.
Я закрыл глаза. Маятник Плевако не просто дал сбой — великий адвокат умудрился развернуть его в обратную сторону, разбив вдребезги саму суть правосудия. Гениальная риторика, пара вовремя поданных ходатайств, игра на формальностях — и вот, убийца чист перед законом.
Жаров рядом со мной шумно выдохнул, словно из него выпустили весь воздух. Он обмяк на стуле, глядя в пустоту покрасневшими глазами. Его карьера была уничтожена этим ударом деревянного молотка.
Щеколда арестантской клетки лязгнула. Пристав с хмурым лицом открыл дверцу.
Буримов неторопливо шагнул на свободу. Он одернул лацканы своего дорогого сюртука, поправил манжеты. Затем он повернулся в нашу сторону. На его холеном лице расплылась медленная, издевательская усмешка. В его глазах читалось абсолютное, наглое торжество хищника, который только что сожрал жертву на глазах у пастуха и остался безнаказанным. Он изящно кивнул своему спасителю Плевако, который уже спокойно собирал бумаги в портфель, и неспешным шагом, словно хозяин жизни, направился к выходу.
В этот момент кто-то тронул меня за локоть.
Я обернулся. Рядом стоял Немой. Его лицо, обычно не выражавшее никаких эмоций, сейчас было похоже на высеченную из серого камня маску. В глазах горел странный, темный огонь. Он не смотрел на меня.
Немой сунул мне в руку скомканный клочок бумаги. И, не задерживаясь ни на секунду, резко развернулся. Заработав широкими плечами, он бросился к выходу, грубо расталкивая зевак. Люди возмущенно вскрикивали, отлетая в стороны от его мощной фигуры, но он пер вперед, как ледокол, прорубая себе путь сквозь плотную толпу к двустворчатым дверям зала.
Холод сковал мой затылок, когда я понял… До меня внезапно дошел весь ужас того, что сейчас произойдет.
— Стой! — крикнул я, бросаясь следом, но меня тут же оттерла назад толпа присяжных и зевак, хлынувшая к выходу. — Немой, стой!!
Я рвался сквозь людскую массу, работая локтями, срывая с кого-то шляпы, не обращая внимания на ругань. Я выскочил в коридор, затем в вестибюль, скользя ботинками по скрипучему полу.
Двери на улицу были распахнуты настежь. В лицо ударил яркий свет дня и морозный воздух.
Я вылетел на широкое каменное крыльцо суда и замер.
Буримов стоял на нижней ступени. Он как раз надевал цилиндр, всё еще сохраняя на лице эту мерзкую, самодовольную улыбку победителя.
Немой стоял в трех шагах от него.
Время словно остановилось. Я видел, как из-под полы потертого пальто Немого появляется тускло блеснувший в лучах солнца тяжелый револьвер. Буримов обернулся. Его улыбка дрогнула, сползла, сменившись маской первобытного, животного ужаса. Он открыл рот, чтобы то ли закричать, то ли позвать пристава.
— Бах!
Первая пуля ударила Буримова прямо в грудь, отбросив его на каменную тумбу крыльца. Цилиндр слетел с его головы.
— Бах!
Вторая пуля пробила живот. Буримов согнулся пополам, хрипя и хватаясь руками за сукно сюртука. Толпа на крыльце брызнула в стороны с истошными визгами.
Немой шагнул ближе. Рука с револьвером не дрожала. Он стрелял методично, как на полигоне, приводя в исполнение свой собственный, высший приговор.
— Бах! Бах! Бах!
Три пули подряд разорвали тело Буримова, превратив его грудную клетку в кровавое месиво. Холеный, неприкасаемый господин рухнул на грязные ступени бесформенным, дергающимся кулем.
Над крыльцом повисло сизое облако порохового дыма. Воздух разорвали крики женщин и свистки городовых.
Немой опустил оружие. Он посмотрел на распростертый труп, затем медленно поднял голову и встретился взглядом со мной. В его глазах не было ни страха, ни сожаления. Только глухая, страшная пустота исполненного долга.
Сзади, тяжело топая сапогами, на крыльцо выскочил Жаров.
— Бросай оружие! — истошно заорал жандарм, выхватывая свой револьвер.
Немой даже не посмотрел в его сторону. Он продолжал смотреть мне в глаза. Уголок его губ едва заметно дернулся — то ли в прощальной улыбке, то ли в извинении.
А затем он резким, отработанным движением поднес ствол к своему правому виску.
— Нет! — выдохнул я, бросаясь к нему.
— Бах!
Шестой выстрел слился с моим криком.
