Прошка-Паровоз 3 - Денис Старый
Маятник правосудия, наконец, остановился. Но цена за это была заплачена кровью.
Я посмотрел на упавшее, улыбающееся тело. Тут же развернул клочок бумаги, что мне сунул в руку Немой, казалось, что вчера, а не меньше минуты назад.
— Это адрес, где деньги. Там много. Употреби это на благое дело и басоту недорослую уважь, пусть не ступают по моему пути, — было написано там.
Искупление ли это грехов? Вряд ли. Но если бы решение было за мной –однозначно Да!
Эпилог.
Солнечный свет с трудом пробивался сквозь тяжелые бархатные портьеры роскошных петербургских апартаментов, которые они сняли специально для этого дня. Огромное зеркало в резной золоченой раме отражало мужчину в безукоризненно скроенном фраке.
— Хочешь, я куплю этот дом? — спросил я.
— Зачем? Мне и в Калуге хорошо, — усмехнулась моя муза, моя любимая жена.
Я смотрел на себя и до сих пор не до конца верил. Тот ли это Прошка? Голодранец, интриган, человек, выгрызавший свое место под солнцем зубами? Сейчас из зеркала на меня смотрел господин — начальник объединенных Калужских паровозостроительных заводов, промышленник, чье имя уважительно шептали в кулуарах министерств.
Молодой? Да. Но уже партнер миллионщика Мальцева. А мои патенты продаются по всему миру и состояние только растет. Спасибо Немому, конечно, серьезный толчок он дал теми двадцатью семью тысячами рублей, что оставил мне.
Прохладные, тонкие пальцы коснулись моего воротника. Эльвира встала на цыпочки, ловко перехватывая концы шелковой бабочки.
— Не хмурься, Проша. У тебя сразу морщинка на лбу залегает, — она мягко улыбнулась, завязывая идеальный узел. Ее живот уже заметно округлился, и это теплое, живое свидетельство нашего будущего значило для меня больше, чем все заводы Империи.
— Да какие морщины? Я молод и полный сил, — деланно возмутился я.
Но тут же признался…
— Легко сказать, Эля, — я тяжело вздохнул, стараясь не помять жесткий крахмальный воротничок. — Аудиенция у Государя. Это тебе не с подрядчиками из-за цены на уголь лаяться. Одно неверное слово — и всё, что мы строили…
— Ты не волнуйся, — она ласково провела ладонью по моей щеке, заставив посмотреть ей прямо в глаза. — Всё будет хорошо. Вспомни, как всё начиналось. Вспомни ту грязь, тот страх. И посмотри, как быстро всё изменилось, каким человеком ты стал. Ты — гордость России, Прохор. И Государь зовет тебя не для того, чтобы ругать. Он хочет отблагодарить.
Она поправила лацканы моего фрака, и голос ее задрожал от тщательно скрываемой гордости.
— Комиссия уже завершила расследование крушения. Тот поезд… Императорский состав должен был сорваться с насыпи и превратиться в груду искореженного металла. Но твои усиленные тележки, твоя стальная сцепка и новые тормоза выдержали удар. Вагоны лишь покачнулись. Несколько ссадин, разбитая посуда — вместо национальной трагедии. Ты спас жизнь ему и его детям, Прохор. Подумай об этом.
Эльвира прижалась щекой к моей груди. Я обнял ее, осторожно, чтобы не навредить нашему малышу, вдыхая тонкий аромат ее духов.
— Я так горжусь, что я твоя жена, — тихо прошептала она куда-то в пуговицу моего жилета. — Я каждый день благодарю Бога за то, что мы тогда сбежали. Что я поверила тебе и не вышла замуж за этого мерзавца Аркадия. Моя жизнь была бы адом. А сейчас… Я люблю тебя, Проша.
— Аркаша… да он беспринципный тип. За одну только долю в делах забыл о тебе. Это же каким бездушным нужно быть? Тебя невозможно не любить, — сказал я.
— Ну скажешь тоже… Когда твои, как ты их называешь…
— Пацаны.
— Вот, когда они собрали компромат еще и на Аркадия и его семью… Люблю тебя.
— И я люблю тебя, Эля. Больше жизни, — я поцеловал ее в макушку, чувствуя, как внутри разливается тепло, вытесняя нервную дрожь. — Но медали и благодарности — это полдела. У нас впереди еще столько работы. И мне боязно.
Я отстранился, глядя в окно на шпили Петербурга.
— Ты ведь знаешь, зачем я на самом деле туда еду. Рабочее движение. Если Государь сочтет мой устав на Калужских заводах крамолой… Если он увидит в рабочих союзах угрозу Трону, а не способ избежать бунта — меня сотрут в порошок. Я играю с огнем.
Эльвира вдруг звонко, совершенно по-девичьи рассмеялась. В ее глазах плясали хитрые искорки.
— А ты что, разве не знаешь?
— Не знаю чего? — я удивленно изогнул бровь.
— Прости… сама волнуюсь, если уж честно. Час назад, пока ты был в ванной и изводил прислугу насчет стрелок на брюках, приезжал фельдъегерь от министра, — она подошла к столику и взяла плотный конверт с сургучной печатью. — Государь уже ознакомился с твоей запиской. Он узаконил твое рабочее движение, Прохор. Пока в Калуге, но все равно.
Я замер, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Как… узаконил?
— Одобрил создание легальных рабочих артелей и касс взаимопомощи на твоих заводах, рабочий день по выработке плана, — Эльвира сияла. — Правда, с одной оговоркой. Дал поручение, чтобы всё это было под строжайшим контролем господина Булыгина и жандармского управления господина Жарова. Никакой политики, только экономика и быт. Но в приписке сказано: если всё пойдет так, как заявлено в твоем уставе, и стачек не будет, этот опыт могут расширить на другие губернии!
Я взял письмо из ее рук. Буквы прыгали перед глазами. Получилось. Черт возьми, у меня получилось пробить эту бетонную стену! Я не просто строил паровозы, я только что сдвинул с мертвой точки саму историю этой страны, отводя ее от кровавой пропасти. А еще и Устав… это же, по сути, правила техники безопасности. Очень важно…
— Прохор Игнатьевич, экипаж подан, — раздался почтительный голос слуги из-за двери.
Я перевел дыхание. Выпрямил спину. Страха больше не было. Была лишь холодная, спокойная уверенность человека, который знает, что делает.
Мы спустились по парадной лестнице. Морозный петербургский воздух ударил в лицо, бодря и проясняя мысли. Черный, лакированный экипаж стоял у подъезда, фыркали породистые рысаки.
Я помог Эльвире подняться на подножку, сел рядом и укутал ее ноги медвежьей полостью. Кучер обернулся, ожидая приказа.
Я не спешил отвечать. Я посмотрел на свою жену. Мы встретились взглядами — долгим, глубоким, полным нежности и абсолютного
