Аэропорт отложенной жизни - Алексей Андреевич Корнелюк
— Примите соболезнования, — сказал он.
Лена сразу напряглась.
— Вы кто?
— Ритуальная служба. Меня зовут Олег. Мы можем помочь вам полностью организовать прощание, документы, транспорт, зал, всё под ключ. В такой момент важно, чтобы рядом были профессионалы.
Я посмотрел на него и почувствовал, как внутри поднимается старая добрая ярость. Наконец-то понятное чувство. Не сложное, не семейное, не требующее интерпретации. Просто перед нами стоял человек, который пришёл продавать смерть, пока она ещё тёплая.
— Кто вам сказал? — спросила Лена.
Олег моргнул.
— Простите?
— Кто вам сказал, что у нас умер человек?
— Информация поступает...
— Откуда?
— Понимаете, в таких ситуациях...
— Нет, — сказала Лена. — Не понимаю.
Олег перевёл взгляд на меня. Видимо, решил, что мужчина будет рациональнее. Ошибся адресом.
— Мы можем предложить несколько вариантов. Есть экономичный пакет, есть достойное прощание, есть расширенный...
— Достойное? — спросил я.
— Да.
— А экономичное, значит, недостойное?
Он замялся.
— Я не это имел в виду.
— А что?
— Просто есть разные форматы...
— Форматы смерти?
Лена положила руку мне на локоть. Не чтобы остановить. Чтобы удержать на границе, где я ещё не перехожу в уголовную хронику. Олег продолжал:
— Я понимаю ваше состояние. Но поверьте, лучше сразу решить организационные вопросы. Потом будет сложнее. Мы можем взять всё на себя.
— Не можете, — сказала мама.
Мы обернулись. Она стояла за нами. Маленькая, в шарфе, с термосом в руке. Но лицо у неё было такое, что Олег впервые за разговор перестал изображать мягкость.
— Что именно? — спросил он.
— Всё на себя. Не можете. Он сорок лет был моим мужем. Вы его не возьмёте на себя пакетом.
— Я хотел сказать...
— Я поняла, что вы хотели сказать. Вы хотите заработать. Это ваша работа. Я не осуждаю. Но не надо говорить так, будто вы помогаете нам любить его правильно.
Олег открыл рот. Закрыл. Мама вдруг стала очень спокойной.
— Оставьте карточку. Мы позвоним, если решим.
— Конечно.
Он протянул визитку. Лена взяла. Олег ещё раз выдал лицо соболезнования и ушёл. Быстро. Видимо, решил, что с нашей семьёй расширенный пакет может закончиться травмой менеджера. Мама посмотрела на визитку.
— «Достойное прощание», — прочитала она. — Дураки.
— Мам, ты была великолепна, — сказала Лена.
— Я была злая.
— Это и было великолепно.
Мама впервые после палаты чуть улыбнулась. Потом сразу устала.
— Я не знаю, что делать дальше.
Вот эта фраза прозвучала страшнее всех деловых вопросов. Пока был врач, документы, Олег с пакетом, можно было сопротивляться. Но «дальше» — огромная пустая территория. Там уже нет мужа. Там куртка, кружка, пенсия, звонки родственникам, похороны, девятый день, сороковой, зима, весна, и каждый день нужно понять, куда положить руки, которые больше не будут наливать ему чай.
— Мы вместе, — сказала Лена.
Мама посмотрела на неё.
— Ты уедешь.
Лена замолчала. Мама посмотрела на меня.
— И ты уедешь.
Я хотел возразить. Сказать: нет, я останусь сколько надо, я рядом, я теперь другой. Но отец только что написал: не делай из смерти фундамент. Нельзя обещать из вины то, что потом не сможешь выполнить без ненависти. Это будет не любовь, а новая кладовка с синей коробкой.
— Да, — сказал я. — Уедем. Но не пропадём.
Мама посмотрела внимательно. Не поверила полностью. И правильно.
— Посмотрим, — сказала она.
Сонино слово. Семейная честность нового поколения: посмотрим. Не верю заранее. Покажи повторением. Я кивнул.
— Посмотрим.
Мы вышли на улицу. День уже был почти нормальный. Люди шли мимо больницы с пакетами, разговаривали по телефону, ругались с таксистами, курили, смеялись, несли кофе. Мир, как всегда, не остановился. Это его главное хамство и главное милосердие. Если бы мир останавливался после каждой смерти, он бы давно не тронулся с места. А так он идёт, мерзавец. Тащит за собой всех, даже тех, кто хотел бы посидеть ещё минутку рядом с кроватью. Мама с Леной сели на лавочку у входа. Я отошёл на несколько шагов и позвонил Соне. Она ответила не сразу.
— Пап?
Голос осторожный.
— Дедушка умер.
На той стороне стало тихо.
— Сейчас?
— Да. Недавно.
— Ты был рядом?
— Да.
— Самолёт видел?
— Видел. И твоё голосовое слышал.
— Он понял?
— Да.
— Правда?
— Правда.
Она молчала. Я слышал её дыхание. Детское и уже не детское. Мне хотелось сказать ей что-нибудь правильное о смерти. Что люди остаются в памяти. Что дедушка успел передать ей самолёт. Что всё будет хорошо. Но всё будет не хорошо. Будет по-разному. И лучше не начинать новую семейную историю с красивой лжи.
— Я не знаю, что говорить, — сказала Соня.
— Я тоже.
— Мне грустно, но странно. Я его почти не знала.
— Это нормально.
— А тебе?
Я посмотрел на маму и Лену на лавочке. На больницу. На синюю коробку в пакете. На свои ботинки в порванных бахилах, которые я забыл снять и теперь стоял в них на улице, как полный идиот.
— Мне больно, — сказал я. — И странно. И я злюсь. И мне жалко. Всё вместе.
— Ты плачешь?
— Сейчас нет.
— Потом будешь?
— Думаю, да.
— Не пей, ладно?
Я закрыл глаза. Вот оно. Моя дочь, мой ребёнок, просит меня не пить после смерти отца. Не потому, что она должна об этом думать. А потому что я дал ей такую причину. Это было больнее любого письма.
— Не буду, — сказал я.
— Сегодня?
— Сегодня. И завтра. Дальше буду говорить честно по дням.
— Ладно.
Пауза.
— Пап?
— Да?
— Привези самолёт.
— Привезу.
— И... возвращайся.
— Возвращаюсь.
Я отключился и долго стоял с телефоном в руке. Потом снял наконец порванные бахилы и выбросил в урну. Очень символично и совершенно бессмысленно. Но приятно. В кармане завибрировал телефон. Сообщение с неизвестного номера.
«Ветров. Соболезную. Если нужно будет уехать обратно — гейт 13 откроется не сразу. Сначала похороны. Сева».
Я уставился на экран. Под сообщением была ещё одна строка:
«И не открывайте письмо второй раз подряд. Некоторые вещи надо читать порциями».
Я
