Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин
— Ладно, — сказал я. — А теперь главное. Наши знают, что я жив?
Вместо ответа он показал мне Наташу еще раз, но уже иначе. Она стояла перед ним, положив ладонь на морду, и не отпускала, пока он держал для нее образ. Мой образ. Живого меня.
— Ты ей сказал, — выдохнул я.
Пришло подтверждение, спокойное и чуть самодовольное. Да, сказал и давно, и виделись с тех пор они уже больше десятка раз, и он каждый раз ей подтверждал, что со мной все в порядке.
— Вирр, ты золото. — Я обхватил его морду обеими руками и прижался лбом к переносице. — Спасибо. Ты даже не представляешь, что для нее сделал. И для меня.
Он понимал, судя по тому, как довольно загудело пламя на его хребте.
Я повернулся к Агате. Она сидела по ту сторону костра, смотрела в огонь, и отсветы ходили по ее неподвижному лицу.
— Агата, у меня к тебе вопрос, и я хочу, чтобы ты подумала, прежде чем отвечать. Скоро я уйду. Далеко, на юг, и дорога, скорее всего, выйдет опасной. Вирра я попрошу остаться при наших. А тебя хочу позвать с собой. Пойдешь?
Она оторвалась от огня и посмотрела на меня. Ответ пришел по нити напрямую, минуя Вирра, и раньше, чем я договорил последнее слово. Она соглашалась сразу и без колебаний, вроде шага через порог.
— Вот так сразу? Я же сказал, подумай.
Пришло то же согласие.
— Спасибо, — сказал ей тихо. — Мне это важно.
Оставалось последнее на сегодня, и я снова повернулся к Вирру.
— Слетай к Стене, к Улью. Найди Наташу и приведи ее сюда. Только ее одну, слышишь? Скажи ей… покажи ей меня. Этого хватит.
Вирр вскочил так, что от костра брызнули угли. По связи пришло короткое: я быстро. Он разбежался в три прыжка, ударил пламенем из-под лап и ушел в белое небо черной раскаленной стрелой. Я смотрел ему вслед, пока пятно его огня не растворилось в белесой дымке над сопками.
Потом подкинул веток в костер. Мы с Агатой остались вдвоем.
— Агата, — позвал через полчаса молчания, — можно я снова спрошу тебя о прошлом?
Она подняла на меня глаза. По связи пришло согласие — спокойное, с легкой настороженностью на самом дне.
Я подождал, пока прогорит подброшенная ветка.
— Дьявол, — сказал я, глядя ей в лицо, пытаясь вложить в слово образ того, что понимал под этим. — Тебе что-нибудь говорит это слово?
Она замерла. Глаза у нее остановились. Похоже, слово ей было знакомо, но она не могла понять, откуда. Тянулось это очень долго. Угли успели подернуться пеплом.
Но потом по нити пришел ответ, и от ощущения отчаяния у меня заныло в груди. Внутри у нее было пусто. Она обыскала всю себя, но ничего не нашла. На глазах у нее выступили слезы.
— Тихо, тихо. — Я поднял ладонь. — Это ничего.
Но ее уже понесло. Образы пошли быстрее и рванее, наслаиваясь друг на друга. Синий лед, толщей до неба, и она спала в нем одна невесть сколько лет. И глухая, тяжелая тоска от того, что не могла вспомнить, кем была. Она сжала пальцами предплечья, свела плечи.
Я поднялся, обошел костер и сел рядом, вплотную.
— Посмотри на меня, Агата. Посмотри.
Она повернула голову. В глазах стояла сухая, взрослая мука, и от такого взгляда на юном лице мне сделалось очень не по себе.
— Я понял тебя, — сказал медленно, подбирая слова. — Тебе тошно жить, помня себя со льда и ни днем раньше. Так?
Пришло короткое, горькое согласие. И следом, толчком, пришла почти просьба: узнать хоть что-нибудь. Я взял ее за плечи и развернул к себе.
— Твое прошлое где-то есть, Агата. Оно было, значит, от него наверняка остались следы. В книгах, в камне, в чьей-то памяти — где угодно. И я обещаю тебе, слышишь, обещаю, что мы с тобой докопаемся до правды. Узнаем, кем ты была.
Она долго смотрела мне в лицо не мигая, и тоска в глазах медленно, толчок за толчком, стихала. Потом она просто ткнулась мне в грудь лбом, тяжело вздохнула и обняла так крепко, что мне пришлось призвать на помощь Дух, чтобы ничего не сломалось.
— Ну вот и все. Вот и договорились.
Я тоже положил ей руки на спину и голову и мягко погладил по волосам.
Усмешку получилось сдержать с огромным трудом. Насколько, если задуматься, это было абсурдно? Она выглядела как юная хрупкая девушка, а вела себя во многом и вовсе как ребенок.
Но на самом деле я сейчас обнимал не человека, а Зверя. И более того: Зверя такого уровня, что от ее истинной силы, вполне возможно, в буквальном смысле могла содрогнуться планета.
Дьявол. Я вычитал это в одной из книг Сушкина. И не только это.
Первая большая стадия называлась Конденсация Духа. Начинающаяся со сбора Духа, через Вены до Сердца у Магов, через Кровь, Плоть, Кости до Тела у Практиков, и до Роста Духа у Зверей.
Вторая большая стадия — Возведение Основы. У Магов это девять Кругов. У Практиков — Ядро, Столп и семь Чар. У Зверей — Камни Духа.
Третья большая стадия называлась Зарождением Звезды. У Магов она начиналась с Эфирной Сферы, потом была Эфирная Туманность, Эфирный Вихрь и Эфирная Звезда. У Практиков после Зерна Падмы шел Росток Падмы, потом Бутон Падмы, и, наконец, Звезда Падмы. А у Зверей после Камня Демона шли Кристалл Демона и Звезда Демона.
Было ли это завершением? Нет.
Четвертая большая стадия называлась Созданием Мира. И Зверь, прорвавшийся на стадию Создания Мира, способный, в числе прочего, оборачиваться человеком, именовался Дьяволом.
Вот насколько высоко была когда-то Агата. Разница между прошлой ею и нынешним мной была больше, чем между мной и обычным человеком. И вот такое существо сейчас искало утешения в моих объятьях.
* * *
Вирра я почувствовал на другой день. Нить дрогнула, натянулась, и по ней пошло знакомое упругое биение полета вперемешку с чем-то еще — теплым и чужим одновременно. Он летел не один.
Я вскочил.
— Летят, — сказал Агате и сам услышал, какой у меня голос. — Идем. Идем навстречу.
Через несколько часов появилась черная искра над горизонтом. Мы с Агатой, которую я нес на руках, приземлились, а Вирр упал с неба напротив. И еще до того, как улеглась поднятая им снежная взвесь, со спины его соскользнула
