Фатум - Ксения Шаманова

беспомощно вцепляется в собственное запястье, как будто это поможет удержать равновесие невысказанных слов.

— Вы знаете, мне казалось, что рядом со мной Алиса всегда оставалась настоящей.

Елена Дмитриевна накидывает на плечи вязаную кофту и с материнской нежностью улыбается свидетельнице, будто хочет успокоить, привести в чувства испуганного ребёнка, притянуть к себе и убаюкать.

— Конечно-конечно, — она никогда не уродовала речь лексическими повторами просто так, — и не могло быть иначе, вы ведь лучшие подруги.

Юрий Михайлович сверкает глазами, как хищник, у которого отобрали добычу прямо накануне ужина. Он не может позволить хитрому прокурору вводить в заблуждение его союзницу. Тем более и сам адвокат на протяжении долгих лет попадался в капканы, ловко расставленные опасной супругой.

— Вы никогда не интересовались, почему Алиса всё это делала? — звучит так, как если бы несчастная самоубийца успела совершить ряд самых изощрённых преступлений перед закономерным эпилогом.

Саша всхлипывает, шмыгает носом и высмаркивается. Исполнив своё предназначение, платок канул в Лету широкого кармана.

— Мне нравилось, что моя подруга такая разная. Думала, это такой стиль… Я же не знала… не знала… — первые за всё это время слёзы мешают Саше закончить мысль. Прокурор Лобанова позволяет себе неслыханную выходку: пробирается за трибуну и крепко обнимает рыдающую свидетельницу. Судья описывает в воздухе круг снятыми с руки часами, но всё-таки молчит, решая не обнажать собственную бесчувственность перед зрителями, которые, по-видимому, испытывают теперь нечто подобное состраданию.

Наконец, Саша высвобождается из объятий коварной женщины и уже совсем другим, ровным и бесцветным голосом договаривает:

— Не знала, что это болезнь.

Адвокат щёлкает пальцами: шах и мат, дорогая Лёля! Обручальное кольцо блестит и переливается при тусклом свете догорающего дня, а блондинки всё-таки никогда не доверяют блондинкам.

— Расскажите нам о Саманте, — самодовольно ухмыляясь, требует он.

* * *

Жизнь замирает, когда наступает ночь. Люди танцуют в чертогах своего сознания, на спинах лунных китов, и вслушиваются в щебет завтрашнего дня. Всё случится в точности так, как нужно; но пока не отступила тьма, можно нарушить любой запрет. Парень в рваных джинсах не спал — мучился, кусал беззащитные пальцы, курил сигары одну за другой и отлавливал идеи в сачок будущего замысла. И вроде бы наконец-то поймал: можно заглянуть, достать, положить на ладонь, поднести к носу, чтобы ощутить аромат. Но нет, это всего лишь иллюзия, и ничего больше; это не идея, а бледное отражение, мираж и выдумка. Грация искривлённого мира рассыпается, как только прикасаешься к ней тревожной рукой в дерзкой попытке сжать, остановить бьющееся мгновение, обмануть инопланетных жителей, заражённых вечной тоской по недостижимому идеалу. Элис придавил ногой отжившую свой короткий век сигарету и повернулся к молчаливой девушке, которая расположилась на другом конце подоконника, обняв колени слабыми руками.

— Чего пришла? — грубый, исключающий всякое дружелюбие тон заставил одиночку вздрогнуть. Она нехотя подняла голову и бросила на панка полупрезрительный взгляд. И что Алиса могла найти в этом пустом человеке с татуированными предплечьями и растрёпанным ирокезом? Саша прислонилась щекой к холодному стеклу и устало пробормотала:

— А тебе что за дело? — вытянула ноги, чтобы прогнать раздражённого человека, укутанного в плюшевый плед.

— Я Саманту жду, — повёл плечами Элис, не собираясь уступать измученной мечтательнице любимый подоконник. Никто в общежитии не претендовал на это место: а вдруг кошмарные идеи угрюмого хоррор-писателя имеют свойство распространять заразу и мстить самонадеянным художникам слова?

— Я тоже. Только не Саманту, а Алису, — пробурчала Ветрова, ухватившись за холодную ручку окна. — Это моя лучшая подруга, — зачем-то добавила она.

— Верю, — Элис вовсе не желал вступать в спор с этой девчонкой; в конце концов, он всегда ценил своё время. Панк взглянул на часы. Всего лишь полпервого — вместе с полудрёмой наваливалось одиночество.

Алиса взяла за руки обоих пленников печальных фантазий, и они впервые оказались на крыше замёрзшего спящего дома втроём. Саша боялась подходить к самому краю и закрывала глаза всякий раз, когда это делала бесстрашная подруга. Не выдерживала слепой муки, приоткрывала веки, наблюдала за тем, как развеваются на ветру синие дреды, а маленький силуэт постепенно превращается в родинку на левой щеке капризной богини судьбы. Элис почти всё время молчал, и вовсе не потому, что его стесняло присутствие робкой блондинки в берете, казалось, он был не в силах справиться с гнетущим ужасом необузданных мыслей. Предчувствие новой истории или призрак прошлой — недописанной и неотомщённой? Алиса села на корточках рядом с другом и, положив голову на его плечо, принялась напевать выдуманную мелодию. С одной стороны, она будто дразнила безусловным сходством с мириадами старых песен, а с другой — упрямо отвергала возможность любого столкновения с чужими замыслами. Алиса, несомненно, была её творцом. Голос становился всё увереннее и громче, а слова, напротив, ещё неразборчивее, чем в первую секунду внезапного зарождения.

Вдруг послышались чьи-то размеренные шаги, Элис не шелохнулся, Саша приложила указательный палец к губам, умоляя о тишине, а Алиса умолкла, теснее прижавшись к полусонному человеку в тёплой косухе. Как на крыше дома, принадлежавшего семье Элиса, мог раздаваться этот бесцветный голос? Гость остановился, прекратив бессмысленное движение, и по этой причине не столкнулся лицом к лицу с затаившимися студентами «Фатума».

Он разговаривал по телефону и, по всей видимости, не с тем человеком, которого дерзнул бы назвать другом или даже приятелем.

— Хватит. Пора прекращать эти спектакли. Мы не на театральных подмостках, — директор говорил громким, раскатистым голосом, совершенно убеждённый в том, что его никто не сможет услышать — в такой час и в таком месте едва ли можно переживать за конфиденциальность.

Алиса невольно вздрогнула, услышав щелчок зажигалки.

— Надо убираться, — шепнула Элису, но тот прикрыл её рот ладонью в кожаной перчатке.

— Алексей Михайлович, — между тем продолжал самоуверенный голос. — Если вы не прекратите свои необоснованные обвинения в мою сторону, я буду вынужден уволить вас.

— Вьюшин! — шепнула Саша. Над случайными жертвами нависло неловкое молчание, а где-то на другой стороне крыши встревоженно зашевелились. Неужели Безуглов услышал? Что будет, если он обнаружит любопытных скитальцев, которые самым нахальным образом нарушили сразу несколько правил? Во-первых, глубокой ночью самовольно покинули стены общежития, наплевав на комендантский час, а во-вторых, затаив дыхание подслушивали чужой и, вероятно, весьма опасный разговор. Но Рудольф Валерьевич предпочёл ничего не заметить и сухо, всё так же раздражённо, но уже гораздо сдержаннее буркнул в трубку:

— Аня