Фатум - Ксения Шаманова

Звуки длинных гудков. Директор ещё немного потоптался, вызволил из самых недр лёгких тяжёлый вздох и, наконец, ушёл. Алиса вскочила на ноги, подобрала сумку, надела через плечо, даже не обратив внимания на перевёрнутый ремень, и сжала губы. Саша заметила, что её подруга дрожала, встревоженно переглянулась с отрешённым панком и хотела было что-то сказать, но Лужицкая опередила бесполезную реплику:

— Пойдёмте, пожалуйста… У меня очень сильно кружится голова.

Остаток ночи показался автору графических романов мучительно долгим. Саша металась по тесной комнате, как загнанная в клетку птичка с обломанными крыльями, и думала, думала, думала… пыталась остановить бешеный поток мыслей — и всё-таки не могла. Что она в силах сделать для своей спасительницы, которая меняется в лице всякий раз, когда видит Безуглова?

— Значит, признаёте, — холодным тоном замечает прокурор Лобанова, смерив свидетельницу ледяным надменным взглядом.

Рудольф Валерьевич щурится, чешет затылок, пододвигается к самому столу и с насмешливым видом ставит на него локти. Зрители замечают небольшую дыру на его и без того залатанном рукаве. Пусть вас это нисколько не удивляет: наш директор всегда был королём метаморфоз, и с каждой секундой он становится всё более похожим на настоящего писателя. Думаю, «Фатум» осиротел в тот самый час, когда Алиса Лужицкая, подняв кружку с водой, приняла смертельную дозу снотворного. Итак, залатанный рукав и прилипшие к влажному лбу спутанные пряди… Безуглов проглатывает комок лёгкого недовольства и с вызовом смотрит на Сашу Ветрову. Свидетельница, даже не поднимая головы, ощущает на себе этот взгляд и тотчас же сжимается, как бедная бабочка в кулаке мучителя, на время утрачивая способность связно формулировать мысли.

— Кажется, мы опять лезем в личные дела, ваша честь? — директор хлопает по столу и с такой неожиданной резвостью разворачивается к адвокату, что тот подскакивает на месте. — Что это вы, уважаемый Юрий Михайлович, совсем меня не защищаете? — Рудольф хмурится, его левая щека дрожит.

— Разве я вам мало заплатил? — отчеканивая каждое слово, директор выпрямляется, кладёт ладони на колени и кивает в сторону окончательно уничтоженной свидетельницы. — А вам, дорогая Александра Сергеевна, угрожает отчисление за грубое нарушение правил «Фатума», — он снова отодвигается и закидывает ногу прямо на стол. На ботинках запеклись кусочки высохшей грязи, как кровь вокруг опустошённой раны. Боли больше не будет, зато навсегда останется воспоминание, которое едва ли можно оттереть салфеткой или полотенцем.

— Не беспокойтесь, Саша, — прокурор сменяет гнев на милость, вновь попадаясь в ловушку материнских инстинктов, — он ничего вам не сделает, — Елена оглядывается на Рудольфа, который с поразительным вниманием рассматривает собственное колено, точно невиданное произведение искусства в картинной галерее. — Вас никто не тронет и не отчислит, — она ударяет себя в грудь. — Я этого не допущу!

Адвокат невольно робеет, услышав те же самые слова, которые жена сказала ему перед разводом: «Ты никогда не будешь счастлив. Я этого не допущу!» — пальцы тревожно щекочут обручальное кольцо. Егоров облегчённо выдыхает: всё в порядке, он абсолютно счастлив, реплика прокурора Лобановой давно утратила силу. В конце концов, никогда не стоит доверять излишне поспешным заявлениям.

— Я говорю только правду, — оправившись от потрясения, бормочет Саша. — Я ничего не выдумываю… Я рассказала то, что услышала… — прячется за козырьком. Только сейчас я заметила, как сильно она картавит, словно опасаясь брать на себя ответственность за чётко произнесённые фразы. Гораздо выгоднее спрятать их в футляре лёгкой неуверенности.

— Рудольф Валерьевич, — продолжает Саша, — Рудольф Валерьевич, — повторяет, всхлипывая, — нехороший человек. Вы и представить себе не можете, насколько.

Безуглов прячет ноги под столом, откидывает назад длинные волосы и вполне себе добродушно смеётся. Так мог бы отреагировать воспитатель на забавную выходку ребёнка. Его широкие плечи вздрагивают от смеха, но глаза даже не улыбаются. Прижимая ладони к щекам, директор пытается скрыть болезненный румянец.

— А вы, Александра Сергеевна, очень хорошая подруга?

Саша падает на табурет и обнимает плечи. Её волосы кажутся мне слишком белыми для такого чёрного места.

* * *

Люди преклоняются перед зеркалами и в то же время больше всего на свете мечтают разбить стекло. Это всего лишь иллюзорный способ избавиться от своего наскучившего эго. Но между тем ничего не происходит: любая смерть существует исключительно в пределах нашей головы, впрочем, как и сама жизнь. Саша всецело отдалась во власть строгой, спокойной и степенной спутницы. Прямо сейчас она добровольно отрекалась от собственной личности, чтобы слиться с двойником — пугающе прекрасным, до безумия близким и вместе с тем неизбежно далёким. Алиса спрятала под шляпой белые кудряшки и невольно расхохоталась, точно ребёнок, который сделал маленькую шалость и теперь ждёт реакции ничего не подозревающих родителей. И, разумеется, знает, что его никто не будет ругать, разве только погрозят пальчиком, поцелуют в щёчку и попросят больше так не делать. Новоиспечённый Булгаков неосторожно тряхнул головой, и непокорённые кудряшки снова рассыпались по плечам.

— Слушай, а может… — Саша недоговорила, только потянулась в сторону берета, но Елена Сергеевна с резвостью пантеры перехватила руку неудавшегося мужа. Ничего — немного подправит грим, нацепит монокль — и сходство выйдет поразительным. Главное — никогда и ни при каких обстоятельствах не позволять Михаилу Афанасьевичу снимать шляпу.

— Таких козырьков мой муж не носит, — муза опечаленного писателя сурово нахмурила чёрные брови. Она поправила тёмные кудряшки, щекочущие лоб, достала карманное зеркальце и накрасила губы яркой вишнёвой помадой. Саша узнавала и не узнавала подругу одновременно: Алиса менялась таким поразительным образом, что все вокруг давно перестали обращать внимание на эти перевоплощения. Её глаза всегда сияли, точно она не уставала влюбляться в каждый новый день, даже если он мстил жертве безысходной тоской и дикой грустью, с которой было не так-то просто справиться. Но жизнь человека длится до той самой минуты, пока не заканчивается сопротивление. Как только это произойдёт — спасения не будет, и можно не ждать пощады и прекратить верить в чудо. Всё обессмысливается, если ты устал бороться.

Кое-как уложив непослушные волосы, Саша вскочила с места и подлетела к окну, желая восхититься очарованием подбирающейся к городу зимы. Но вместо этого только вскрикнула, сама испугалась такого неожиданного проявления чувств и закрыла руками искривившийся рот. Алиса облокотилась на холодный подоконник и принялась вместе с подругой наблюдать за происходящим; в эту минуту Михаил Булгаков и его последняя жена Елена Шиловская смотрели, как рушится чья-то чужая жизнь.