Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

фразами, — и я уже не уговариваю себя, что «так говорят о делах». Я знаю, как звучат приказы. Я слышала, как их отдают — и как их получают.

И я иду.

Сама не понимаю зачем — просто тело поднимается с кровати и несёт меня к двери. Я хотела спросить про телефон. Да. Вот зачем. Спросить, можно ли уже позвонить Насте, она же с ума сходит, наверное...

Я стучу — тихо. Никто не отвечает. Охранника нет — я слышала минуту назад, как он спускался, его звали вниз. Дверь... я дёргаю ручку — и она поддаётся. Не заперли. Забыли? Или он ещё вернётся...

Я выхожу в коридор — босиком, неслышно, с носка на пятку, вес на подушечки стоп, спасибо, Илья Сергеевич, чтоб тебя, — и иду к лестнице. Мишин кабинет — внизу, справа от гостиной. Дверь приоткрыта, из щели падает жёлтая полоса света, и голос теперь слышен ясно.

Я замираю на площадке лестницы. В тени.

Я не собиралась подслушивать. Честное слово, не собиралась. Я просто хотела спросить про телефон.

— ...бабло завтра заберём — и в ту же ночь уходим, — говорит Миша. Буднично. Спокойно. Так говорят «завтра заберём костюм из химчистки». — Да. Десять утра, потом сразу к тебе. Окно держи до трёх ночи, дальше не смогу... Что?.. Сестра? Поедет.

Пауза.

Я стою в темноте, вцепившись в перила, и не дышу.

— Куда она денется, — говорит Миша, и я слышу в его голосе усмешку. — Как это — «а если не захочет»?

Пауза. Короткая.

— Слышь. — Голос падает на полтона, и от этого нового голоса у меня по коже — мороз. — Она — моя сестра. Моя. Что я решил — то она и захочет. А если будет капризничать, придётся показать, кто в доме хозяин. Быстро поймет, что рядом со мной лучше быть послушной. Всё, отбой.

Тишина.

Скрип кресла. Звяканье — стекло о стекло, наливает.

А я стою на тёмной лестнице чужого мраморного дома, босиком, в кофте с коробком спичек в кармане, и внутри меня очень медленно, очень тихо рушится последнее.

Не с грохотом. Без слёз. Просто — оседает, как дом, у которого выгорели перекрытия.

А если будет капризничать, придётся показать, кто в доме хозяин.

Вот и всё, Одинцова. Вот и весь завтрашний «спокойный взрослый разговор». Вот и всё твоё «он поймёт». В этом плане нет графы «а если она не захочет». В этом плане вообще нет тебя — тебя как человека. Есть подпись в банке завтра в десять. И багаж, который повезут через границу до трёх ночи.

«Приказано тебя не трогать».

Фраза из фургона всплывает сама — и впервые за три недели ложится рядом с этим голосом. С этим «моя». Идеально ложится, шов в шов, как будто их произнёс один и тот же...

Нет.

НЕТ. Я не буду это додумывать. Не сейчас. Не здесь, на этой лестнице, босиком, в трёх метрах от него. Если я додумаю это сейчас — я закричу. Или упаду. Или и то и другое, и тогда всё закончится очень быстро и очень плохо.

Дыши, Алёна. Носом вдох. Ртом выдох. Раз. Два.

Я отступаю назад — с носка на пятку, беззвучно, по стеночке, — поднимаюсь к себе, прикрываю дверь и сажусь на пол. Спиной к кровати. В темноте.

Сердце колотится так, что отдаёт в горло, в виски, в кончики пальцев. Но голова — и это самое странное — голова холодная. Ясная. Впервые за трое суток — совершенно ясная.

Так. Раскладываем по полочкам. Как учили.

Меня не спасли. Меня забрали. Не как сестру — как ключ от сейфа. Завтра в десять утра я поставлю подпись, и после этого я стану... кем я стану после этого, я додумывать тоже не буду. Не сегодня.

Из дома мне не выйти — заперто, охрана, семь минут круг, смена в полночь и в шесть. Телефона нет. Паспорт у него. Денег — две смятые купюры из кармана чужой кожаной куртки, я так и не потратила их, они лежат в кроссовке, я их спрятала, сама не зная зачем...

Я одна.

Совсем одна, в мраморном доме за высоким забором, и единственный человек, который знал, где меня искать, — это человек, которому я сказала, что он хуже тех, в масках.

Я подтягиваю колени к груди и утыкаюсь в них лбом.

Илья.

Имя проходит через меня, как ток. Я запрещала его себе трое суток — а сейчас разрешаю, потому что хуже уже не будет.

Илья, который врал мне с первой секунды. Который снимал меня на длинный объектив и докладывал по ночам. Который знал про Мишу и молчал.

И который перекрыл собой дверь и сказал: «За этим забором тебя ищут люди твоего брата». Который кричал «не смей» так, что звенело стекло. Который срубил яблоню, выкинул свечи, купил чайник, научил меня дышать, стрелять, падать, считать охрану и не бояться огня.

Он врал мне про всё, кроме одного.

Кроме опасности.

Про опасность он говорил правду. Каждое слово. Я проверила — вот этим вот способом, самым дорогим из возможных.

«Ты хуже тех, в масках», — сказала я ему.

А теперь я сижу на полу в доме у того, кто отдавал приказы тем, в масках. И додумывать эту фразу до конца я тоже не буду. Не сегодня. У меня лимит на разрушенные миры — один в сутки, и на сегодня он исчерпан.

Я поднимаю голову.

За окном — сад, фонари, охранник дошёл до угла, развернулся, пошёл обратно. Всё по расписанию. Через час — смена. Через сорок минут после смены — перекур за углом.

Я достаю из кармана коробок. Маленький, лёгкий. Трясу — спички шуршат внутри, сухо и уютно.

Пальцы не немеют.

Представляете — не немеют. Я держу в руках коробок спичек, одна, ночью, запертая, преданная всеми, кем только можно, — и пальцы не немеют, и ледяная волна не ползёт по позвоночнику, и чёрные точки не летят.

Потому что в голове — голос. Ровный, командный, невыносимый:

«Страшно не то, что в руке. Страшно, когда никто не держит руку».

— А если руку держать некому? — шепчу я в темноту. — Что тогда, Илья Сергеевич?

Темнота не отвечает.

Но я почему-то знаю ответ. Он сам мне его вбил — тренировками, банками на заборе, захватами на мокрой траве.

Тогда держишь сама.

Я убираю коробок