Я вернулся за тобой - Полина Довлатова
Думай, Одинцова. Думай, как он учил. Их много, он один. Что ему нужно? Хаос. Неразбериха. Чтобы охрана рвалась в десять сторон сразу, чтобы двери открылись, чтобы всем стало не до девчонки на втором этаже.
Что делает неразбериху лучше всего на свете?
Мой взгляд падает на штору. Тяжёлую, плотную, до пола.
И рука сама вытаскивает из кармана коробок.
Пожарная сигнализация. Я видела датчики на потолках — белые кругляши, здесь всё по последнему слову. Дым — сирена — паника — разблокированные двери, эвакуация, охрана мечется... Маленький огонь. Совсем маленький. Контролируемый. Штора, угол, я тут же собью пламя, главное — дым...
Пальцы не слушаются.
Вот теперь — не слушаются. Одно дело держать коробок в кармане, как талисман. Другое — открыть его. Достать спичку. И сделать то, чего я не делала никогда в жизни, ни разу, ни при каких...
Ледяная волна стартует от копчика — знакомым маршрутом, как трамвай по рельсам. Пальцы колет. Лёгкие сжимаются до размеров спичечного коробка — какая ирония, господи...
«Страшно не то, что в руке. Страшно, когда никто не держит руку».
— Держу, — шепчу я себе. Вслух. — Сама держу. Слышишь, Романов? Сама.
Коробок открывается. Спичка — тонкая, лёгкая, обыкновенная — ложится в пальцы.
«Огонь делает то, что я ему говорю. Не он решает. Я решаю».
Я решаю.
Чирк.
Осечка — рука дёрнулась. Внизу грохочет, кто-то бежит по лестнице, времени нет, времени совсем нет...
«Выдох. Плавно. Не дёргай».
Выдох.
Чирк.
Пламя.
Маленький жёлтый лепесток вырастает над моими пальцами — и я смотрю на него, и мир не заканчивается. Сердце лупит в горле, ладонь мокрая, но я держу. Я. Держу. Огонь.
— Появись, — шепчу я ему, поднося к краю шторы. — И веди себя прилично.
Ткань занимается послушно, почти вежливо — оранжевый язычок лижет подол, ползёт вверх, я отступаю на шаг, глядя, как рождается дым, серый, густой, идущий к белому кругляшу на потолке...
А потом штора вспыхивает вся.
Разом. С мягким страшным звуком — «фух» — как будто кто-то выдохнул в комнату. Пламя взлетает по ткани к карнизу, перекидывается на тюль, тюль исчезает за полсекунды, огонь трогает обои, пробует их на вкус — и они ему нравятся...
Синтетика. Пропитка. Дорогие горючие тряпки в дорогом горючем доме.
— Нет... — я пячусь. — Нет-нет-нет, стой, я не... я не так...
Огонь не слушает.
Огонь никогда не слушает — вот что я знала всегда, с пяти лет, вот что я забыла на одну самонадеянную минуту. У него нет хозяина. Хозяин — это иллюзия, которую он позволяет, пока маленький.
Под потолком взвывает сирена — оглушительно, на весь дом, — и одновременно с ней воет что-то во мне.
Потому что комната — уже не комната.
Комната — это лестница. Наша лестница. Мне пять лет, на мне пижама с зайцами, снизу поднимается оранжевое, и оно ревёт — огонь ревёт, как зверь, этого не показывают в кино, — и дым ест глаза, и я не могу пошевелиться, я никогда не могу пошевелиться...
Ноги врастают в пол. Лёгкие сжимает обручем. Чёрные кляксы плывут по краям зрения, съедая горящую штору, съедая дверь, съедая всё...
Дверь.
ДВЕРЬ, АЛЁНА. Сирена. Замки. Двери разблокированы — ты сама это устроила, беги!!
Я не знаю, чей это голос — его или мой, они давно перемешались, — но он бьёт, как пощёчина, и тело отмирает. Я хватаю с кровати покрывало, накидываю на голову — «замотал меня в куртку с головой», Миша, четырнадцать лет, я помню, тело помнит — и вываливаюсь в коридор.
Коридор — в дыму.
Он уже здесь. Он быстрее меня, он всегда быстрее — ползёт по потолку серым брюхом, стелется, жжёт глаза. Внизу орут, топочут, сирена воет, где-то звенит стекло. Я иду вдоль стены, пригнувшись, кашляя в покрывало, к лестнице, туда, где воздух...
И вижу его.
Миша.
Он бежит по коридору первого этажа — я вижу его сверху, через перила, сквозь дымные полосы. Без пиджака, в рубашке, лицо жёсткое, собранное. Живой. Целый. Брат.
— МИША!! — крик раздирает мне горло вместе с дымом. — Миша, я здесь!! Наверху!!
Он слышит.
Он останавливается — на полушаге, как вкопанный, — и вскидывает голову. Наши глаза встречаются через дым, через перила, через одиннадцать лет.
Совсем как тогда. Точь-в-точь как тогда: я наверху горящей лестницы, он внизу, и дым между нами, и весь мир решается в одну секунду.
Тогда он шагнул в огонь.
Секунда.
Я вижу, как его взгляд — быстрый, цепкий, оценивающий — скользит по мне. По лестнице, по дыму, по огню, который уже выползает из моей комнаты в коридор. Что-то щёлкает в его глазах. Какой-то счёт. Какая-то бухгалтерия, сведённая за полсекунды.
И он отворачивается.
Разворачивается — и бежит. Не к лестнице. Не ко мне. В кабинет — я вижу, как он рвёт дверь, как хватает со стола сумку, чёрную кожаную сумку, как сгребает туда ноутбук, папки...
Документы. Деньги. Кассу.
Он выбрал за полсекунды. Между мной — и сумкой. И выбрал не меня.
Я стою на горящем втором этаже чужого дома и смотрю, как сгорает последнее. Не штора. Не обои. Мальчик с обожжённой спиной, который одиннадцать лет жил у меня внутри, — вот кто сейчас сгорает, окончательно, дотла, и пепла не останется.
Его не было уже давно, Алёна. Ты просто хоронила его дольше всех.
А потом потолок надо мной трещит — знакомым, тем самым, из кошмаров, треском, — и я кричу.
Илья
Её крик я слышу через сирену, через ор охраны, через собственный пульс.
Второй этаж. Левое крыло. Там, где горит.
Горит — я понял это ещё во дворе, когда завыла сигнализация и в окне второго этажа заплясало оранжевое. Понял — и внутри у меня всё оборвалось и сложилось одновременно: пожар в её крыле, в её комнате. Либо её убивают. Либо...
Либо это она. Мелкая отчаянная коза с коробком спичек. Устроила мне отвлекающий манёвр. Она. Мне.
Аленёнок, если мы выживем, я тебя убью.
Лестницу я беру через три ступени, снося с дороги какого-то охранника — тому уже не до меня, всем уже не до всего: дом горит по-настоящему, быстро, зло, синтетика и лак занимаются, как порох. Коридор второго этажа — в дыму по грудь. Из дальней двери хлещет пламя.
— АЛЁНА!!
— Илья!.. — слабо, слева,
