Фатум - Ксения Шаманова

как бы подчёркивая, что выказывает ей особое расположение. — Есть ли информация о последней личности Алисы Лужицкой?

Елена Дмитриевна отрицательно качает головой, состроив гримасу неподдельного сожаления. Если бы она знала, в каком музее спрятан такой удивительный экспонат, то пробралась бы туда поздней ночью, чтобы выкрасть, дразня глупую сигнализацию.

— К несчастью, я ничего не смогла обнаружить, — прокурор разводит руками и спугивает громким тяжёлым вздохом капризную муху.

Я поднимаю голову. Моя рука продолжает дописывать угрюмые слова на автомате. Мой роман подбирается к неминуемой развязке — и вовсе не потому, что автору хочется как можно скорее распрощаться с наскучившими персонажами. На самом деле писатель совершенно бесправен: однажды заключив сделку с дьяволом, он до конца своих дней прислуживает законам повествования. Идея неизбежно берёт верх над жалким мыслителем, нашёптывает глупости и водит за нос, пока окончательно не разобьёт надежды, оставив под ногами хрупкую пыль. Наклоняешься, чтобы собрать, но она испаряется, как только чувствует прикосновение самонадеянного чужака, и оставляет ни с чем, захлопывая перед ним дверь. На протяжении нескольких фрагментов беззубой не-вечности я делилась с вами, мои дорогие не-читатели, собственными размышлениями. Я наполняла каждый не самый удачный эпизод дыханием своего отчаяния. Именно оно и стало отправной точкой для моего рассыпающегося сюжета. Прошу простить меня, если вы сочли выспренные речи недостоверного рассказчика столь убедительными, что ни разу не подвергли сомнению заведомо противоречивые факты. Я не берусь быть судьёй (довольно и того, что я вынудила вас переступить порог этого неуютного зала судебного заседания) и совсем не хочу навязывать свою единственно не-верную точку зрения утомлённым не-зрителям. Ваши ладони устали от отсутствия аплодисментов. Внимательно посмотрите друг на друга, чтобы увидеть самих себя. Но моё не-лирическое отступление слишком затянулось, чтобы какой-нибудь изощрённый скептик согласился его оправдать. Снимаю капюшон и поднимаюсь со стула, прижимая к груди блокнот с последней чистой страницей. Боюсь, что отнимут? Не то чтобы; просто здесь — внутри — вся моя жизнь. Вы, наверное, думаете, что за время моих ни к чему не обязывающих разглагольствований сама вечность успела слетать в открытый не-космос? Вот она вернулась к жизни, осев на разбитой тарелке с убогим узором… Открою вам секрет: всё совсем не так, как вы думаете. Шагну на пару ступеней назад, чтобы не тревожить вашу ненадёжную память.

Неожиданно с места поднимается низенькая женщина в таком ярком жёлтом платье, что у меня рябит в глазах при одном взгляде на эту элегантную одежду. Толстые каштановые косы аккуратно забраны на макушке. Круглые очки прячут притаившиеся в маленьких глазах слёзы. Она подходит к трибуне, даже не спрашивая разрешения, виновато склоняет голову и представляется:

— Здравствуйте, меня зовут Татьяна Валерьевна. Я… — она делает неловкую паузу, облизывает потрескавшиеся губы и продолжает, — библиотекарь. И я хочу сделать заявление.

Подсудимый даже привстаёт и с любопытством оглядывает тоненькую фигурку уже немолодой женщины с грустным взглядом.

— Извините, уважаемая! Но вас нет в списке свидетелей, — отчеканивает судья, — поэтому мы вынуждены… — не успевает договорить, потому что Татьяна Валерьевна прерывает его фразу пронзительным выкриком:

— Это я убила Алису Лужицкую! Понимаете?! Это сделала я! — она даже ударяет себя кулаком в грудь. Наверное, уже готовится принять любое, даже самое жестокое наказание. Что может довести человека до такой степени отчаяния?

Елена Дмитриевна делает несколько шагов по направлению к новоиспечённой убийце, но останавливается.

— Так, так, так… Значит, вы признаёте себя виновной в смерти студентки «Фатума»?

Библиотекарша кивает, снимает круглые очки и вытирает тряпочкой запотевшие стёкла. По щекам струятся прозрачные ручейки.

— Позвольте поинтересоваться, — адвокат Егоров водит авторучкой по подбородку, — как же вы… убили?

Рудольф Безуглов невольно ухмыляется, но никто этого не замечает… Конечно же, кроме меня.

— Она попросила у меня ключ в ту ночь… Сказала, что ей нужно прочесть кое-какие книги… Ну я и разрешила, — Татьяна Валерьевна всхлипывает. — Я и подумать тогда не могла, что Алиса… Алисочка…

Адвокат хмурит брови.

— Стало быть, вы просто дали ей ключ?

Елена Дмитриевна нервно смеётся, снова садится на стул и вытягивает руки вперёд, как ленивая кошка, которая потягивается в ранний утренний час и снова засыпает, раздражая бедных хозяев собственной беспечностью и… свободой.

— Уважаемая, вы ничего плохого не сделали. Вы действительно не могли знать, чем всё это закончится. Прошу сесть на своё место.

Татьяна Валерьевна кивает и с заметным облегчением уходит из зала, не дожидаясь окончания судебного заседания. Наверное, её совесть успокоилась, как только она произнесла вслух сакраментальное признание. Однако к нему отнеслись слишком несерьёзно, и женщина почувствовала себя свободной от вины. Да, она действительно совсем тут ни при чём. Разве библиотекари должны брать ответственность за самоубийство обезумевших читателей? Пусть даже оно и происходит в стенах храма мудрости…

Судья оборачивается к прокурору Лобановой.

— Есть ли информация о последней личности Алисы Лужицкой?

Елена Дмитриевна вздыхает:

— К несчастью, я ничего не смогла обнаружить.

Девушка, сидевшая на последнем ряду, неожиданно встаёт и громко откашливается — не потому, что охрипла, а просто хочет привлечь всеобщее внимание к своей скромной персоне.

— Потому что это невозможно, и я совсем не уверена, что к несчастью, — странная зрительница гордо выступает вперёд, воображая себя артистом, которого вызывают на бис. Худенькая, бледная, в безразмерной чёрной толстовке и ядовито-жёлтых кедах. На голове — растрёпанный пучок, на лице — застывшая улыбка, какие бывают у маньяков или мономанов. По залу прокатывается гул, похожий на ропот разгневанного богоборца. Кто-то всплескивает руками, кто-то вскрикивает, а кто-то падает в обморок, потому что обожжённое кипятком сознание не может принять новую правду.

— Это была не субличность, — между тем продолжает незнакомка, не обращая внимания на взволнованных слушателей, — это была настоящая Алиса, — смеётся, но быстро овладевает собой. — Исходная версия, — уже намного тише добавляет она, — прототип для будущих пародий, — подходит к трибуне свидетеля и поворачивается лицом к залу.

— Здравствуйте, мои дорогие друзья. Наверное, расстроились из-за моей безвременной кончины? Уже успели соскучиться? — девушка распускает волосы — чёрные пряди рассыпаются по плечам, как последние тучи рассеянной бури.

Рудольф Безуглов встаёт, вытягивает вперёд сцепленные пальцы, сладко зевает, точно сытый кот, объевшийся консервов, и с серьёзной дерзостью произносит:

— Finita la comedia[27], — его чёрные усы самодовольно шевелятся.

Илья Валентинович берёт в руки бесценный молоточек и отвешивает столу звонкую пощёчину. Он впервые за всё