Фатум - Ксения Шаманова

это время улыбается — да так, что даже задорные морщинки устраивают пляску Святого Витта в уголках тусклых глаз. Судья оглядывается на своих угрюмых помощников, тотчас же улавливает, в чём дело, протискивается между ними, сверкая брюшком, и крепко сжимает руки адвоката и прокурора. Однажды они полюбили друг друга (но это было давно и неправда).

Елена Дмитриевна не удостаивает бывшего мужа ни словом, ни взглядом, а тот хмурится, поправляет обручальное кольцо и что-то шепчет судье. Все трое вежливо кланяются залу, но, так и не дождавшись оваций, уныло занимают свои места. Наконец, один из взбешённых зрителей вскакивает с места, переворачивает стул и кричит, указывая пальцем на мурлычущего от удовольствия директора «Фатума»:

— Это ни в какие ворота… — лицо Алексея Михайловича Вьюшина, куратора факультета прозы, становится багровым. Он задыхается и делает длинные паузы, время от времени постукивая ботинком. — Да как вы только посмели… Это же ребёнок… Алиса… Её нельзя винить, но вы… ты… — его ноздри раздуваются. Кажется, Душечка и сам не замечает, что перешёл на ты. Впрочем, сейчас это последнее, о чём он может думать. — Ты не имеешь права называться директором! — Вьюшин плюёт себе под ноги.

— Не спешите с выводами! — внезапно появившаяся на авансцене Марина Романовна поднимает над головой лист с печатью, смутно напоминающий серьёзный документ.

— Я получила разрешение на проведение закрытого психологического эксперимента. Всё совершенно законно. Кроме того, нам даже предложили арендовать здание суда, а эти замечательные актёры, — психотерапевт оборачивается и указывает на притихшего судью и его уставших помощников, — постарались на славу и достойны самых громких аплодисментов! — она немного ждёт в надежде добиться обратной связи от нерадивых зрителей, но не слышит ничего, кроме напряжённого молчания. — Ну что вы, в самом деле? Давно не бывали в театре? Забыли о правилах приличия? — Марина Белкина закатывает глаза и обречённо машет рукой. — Ну и чёрт с вами. А я, пожалуй, поаплодирую. Хотя бы Алисиной бабушке, которая оплатила нам весь этот бал-маскарад.

Слышатся одинокие аплодисменты. Немного помедлив, подключаются актёры, всё ещё не оправившиеся после неудачного спектакля; Алиса и Рудольф молча смотрят друг на друга, как сценарист, недовольный постановкой своей драгоценной пьесы, и режиссёр, в целом согласный с приятелем-сценаристом, но не желающий этого признавать.

— Я рад, что ты жива, Алиса, — говорит Макс Летов. Трясущимися руками он поправляет развязавшийся шарфик и, не отрывая взгляда, наблюдает за девушкой, сбежавшей из Царства мёртвых, потому что ей там наскучило.

— Да уж… Я сразу понял… что-то здесь нечисто! — хлопает себя по колену Элис, делая вид, что принюхивается, как собака, ищущая след преступника.

— Ты обманщица, — Рома щурится и сильнее сжимает хрупкое запястье возлюбленной. Саша точно прирастает к полу, превращаясь в фигуру изо льда; она прекращает удивляться, делать неуклюжие жесты и говорить малозначительные реплики.

— Не больше, чем ты, — отвечает Алиса, облизывая потрескавшиеся губы. Рома не знает, что прямо сейчас она сжимает в карманах кулаки, которые мечтают нанести нахальному предателю сокрушительный удар.

— Я никогда не обманывала тебя, Саша, — она переводит взгляд на подругу. Та невольно вздрагивает, очнувшись от мучительного сна наяву, открывает рот, но вовремя задавливает слово — оно не успевает выскользнуть. — С тобой я всегда была самой собой. Ты ведь знаешь, — Алиса сглатывает, закусывает губу, отворачивается и с минуту молчит, не желая обнажать душу перед скучающими зрителями. Чудесное воскрешение самоубийцы недолго оставалось сенсацией. Наблюдатели жаждали крови, но их вынудили довольствоваться хэппи-эндом.

— Я действительно любила тебя, Рома, — Алисин голос немного дрожит. Она злится на хладнокровного преемника Борхеса, который встречает каждую её фразу кривой полуулыбкой, но гораздо больше — на саму себя за то, что продолжает бездумно растрачивать драгоценные слова. — Да, тогда я была Мэри. Но ведь ты прочитал столько книг… Разве ты не знаешь, что в каждом герое похоронен его автор?

— Зачем… — Саша спотыкается на первом же неосторожном слове, — Алиса, — она поднимает козырёк многострадального берета — по-видимому, ей хочется выглядеть самодовольной, дерзкой и независимой. Можно не сомневаться в том, что она гордится собой и своим выбором. И даже если каждый из нас вынужден подчиняться коварным проискам фатума, окончательное решение всё равно принимает ненадёжное сердце. Мы строим башню из детских кубиков, втайне мечтая коснуться седьмого неба. Но всё разрушается, как только гордый человек переступает грань дозволенного и делает тщетную попытку преумножить дары небес.

Нет никакого богоподобия, наши возможности ограничены, а жизнь — это тюремное заключение; быть может, ты и мечтаешь сбежать, но вместе с тем слишком сильно боишься. А вдруг впереди вовсе не освобождение, а пустота? Тебя ждёт неминуемое забвение, сколько бы опечаток ты ни оставил на неуклюжих страницах собственного сценария. Единственное, что в наших силах — поступки, продиктованные хриплым голосом полубезумного отчаяния. Порой они опрокидывают смелые планы, которые строила Вселенная, чтобы приблизить нас к развязке, и мы получаем очередную отсрочку.

— Алиса, — повторяет Саша Ветрова, невольно робея под прицелом насмешливого взгляда бывшей лучшей подруги, — зачем ты разыгрывала весь этот спектакль?

Алиса касается кончика носа, проводит пальцами по пыльной трибуне и пожимает плечами, точно и сама себе удивляется, когда воскрешает в памяти странные события недавнего прошлого.

— Думаю, я всего лишь жертва искусства, — она вздыхает — так тяжело, как будто на её слабые плечи обрушивается гигантский неподъёмный мир. Затем чешет затылок, закусывает губу и с минуту наблюдает за плавными движениями изгнанной мухи. Вдруг та успокаивается и затихает, найдя себе место на оконной раме. Алиса улыбается, но почти сразу овладевает собой, и капризные уголки губ снова опускаются. На миг ей кажется, что в пустынном зале нет никого, кроме неё, и вытянутые лица принадлежат вовсе не людям, а призракам. Чего же тогда ей бояться? Рождённый тенью не может стать человеком. Алиса защищает себя решительной правдой:

— Это было ради моего романа. Я хотела сыграть своих героинь в реальной жизни, чтобы лучше понять их характер.

Печальный смех обманщицы щекочет напряжённую тишину, и та почти сдаётся под его натиском, раскалываясь на мириады неравных частиц.

— Четыре сюжетные линии. Четыре разные девушки, — Алиса щёлкает пальцем и замирает в ожидании новой идеи. Наконец, ловит бедняжку в сачок воображения и продолжает — уже намного спокойнее, чем пару секунд назад. — Но ничего не вышло, и, кажется, я только