Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

— Горжусь, — говорит он.

Одно слово. Больше ничего не нужно. Ни фанфар, ни речей, ни объятий до хруста — хотя объятия следуют через секунду, осторожные из-за спины и намертво из-за всего остального.

Мы стоим посреди нашей кухни, обнявшись, и за нашими спинами на плите горит огонь. Ровный. Синий. Ручной.

Огонь, который делает то, что говорю ему я.

Чайник закипает, свистит, и мы пьём чай на крыльце — он с пирожком, я с двумя ложками сахара, — и солнце поднимается над лесом, и где-то у бабы Вали орёт радио, и жизнь впереди — огромная, непонятная, вся.

В ней будет много всего. Будет суд — долгий, тяжёлый, и я пойду на него, потому что я Одинцова и я не прячусь. Будет университет, третий курс, уголовный процесс — теперь я знаю о нём столько, что могу сама лекции читать. Будет февраль — и чей-то день рождения, к которому я уже присматриваю подарок. Будет весна — и яблоня, которую он обещал. Я прослежу.

А сейчас — сейчас просто утро. Крыльцо. Чай. Его плечо рядом с моим.

Той ночью, три недели и целую жизнь назад, я ехала с работы домой. В съёмную однушку на окраине, к заповеди брата вместо семьи и списку страхов вместо будущего.

Домой я тогда так и не доехала.

Меня украли по дороге — сначала одни, потом другой, — завязали глаза, увезли неизвестно куда, и весь мой мир, старательно собранный по кирпичику, разлетелся вдребезги.

А когда я открыла глаза — оказалось, что я дома.

Не там, куда ехала. Там, куда должна была приехать.

Бабушка в детстве любила повторять одну фразу — я в тогда думала, что это просто красивые слова:

«Всё будет так, как должно быть. Даже если будет иначе».

Илья допивает чай, ставит кружку на ступеньку и смотрит на меня — со своей невыносимой, единственной на свете ухмылкой.

— Чего лыбишься, Одинцова? На лбу опять что-то написано. Дай прочитаю.

Я поворачиваюсь к нему. Подставляю лоб.

Читай, волк. Там теперь всегда будет написано одно и то же.

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

Два с половиной года спустя. Февраль.

Алёна

За окном идёт снег.

Крупный, медленный, кинематографичный — такой, будто кто-то наверху вытряхивает подушку и никуда не торопится. Он лежит на заборе, на поленнице, на крыше бани. И на яблоне.

Я стою у окна, обеими руками обнимая живот — своё персональное девятимесячное пузо, которое давно живёт отдельной жизнью и по утрам пинается, как маленький Романов, — и смотрю на эту яблоню.

Она молодая, тонкая, по колено в сугробе. Илья посадил её позапрошлой весной, как обещал. Стоял над саженцем с лопатой, мрачный, как на разминировании, и бурчал:«Лазить будешь исключительно за яблоками. Исключительно, Одинцова. Я запомнил, какая ты верхолазка».

Я, разумеется, полезла. Один раз. Прошлым летом, на первом месяце, о котором сама ещё не знала, — за самым верхним яблоком, потому что нижние были не такие красивые. Скандал был эпический. С матом в три этажа, с «ты совсем дура?!», с торжественным конфискованием стремянки в запертый сарай. А через две недели, когда я показала ему две полоски, он молча сел на ступеньку крыльца, посмотрел на яблоню, потом на меня — и сказал:«Так. Дерево спилю».

Дерево отстояли. С трудом. Через адвоката — то есть через меня.

Молодец, Одинцова. То есть — Романова. Уже полтора года как Романова, а до сих пор спотыкаюсь.

Предложение он мне сделал, к слову, в своём фирменном стиле. Никакого кольца в бокале, никаких лепестков роз. Просто однажды вечером положил передо мной на кухонный стол бланк заявления в ЗАГС — казённый, бледный, с полями для галочек — и сказал:

— Подпись здесь и здесь.

Я тогда смотрела на этот бланк, наверное, минуту. А потом начала смеяться и реветь одновременно — мой фирменный жанр, — потому что последний раз мне вот так говорили «подпишешь, где скажут» в банке, под конвоем, и та подпись должна была меня уничтожить. А эта — эту я поставила сама. Своей рукой. По любви. Красивым почерком отличницы, между прочим, — в отличие от его каракулей, из-за которых регистраторша дважды переспросила фамилию.

Баба Валя на свадьбе ревела в три ручья и всем рассказывала, что «сразу поняла, что невеста, ещё когда он её из лесу на руках нёс». Клим был свидетелем, произнёс тост из двух слов — «ну, наконец-то» — и пообещал набить в честь события новую наколку. Илья сказал: только попробуй, там уже живого места нет.

У меня красный диплом — юрфак, уголовный процесс, защищалась с таким знанием предмета, что председатель комиссии с подозрением спросил, нет ли у меня практического опыта. Практический опыт скромно ждал меня в коридоре, два метра ростом, и жевал купленные на нервах пирожки.

У меня работа — юрист в фонде помощи погорельцам. В том самом, куда я отдала Мишины деньги. На них построили целое крыло реабилитационного центра — для детей, которые тоже когда-то стояли наверху своей горящей лестницы. Я туда езжу. Сижу с ними. Я знаю, о чём с ними молчать, — это, оказывается, редкая профессиональная компетенция. Деньги хоть раз в жизни сделали то, что должны были: вынесли кого-то из огня.

У меня муж — капитан. После взятия Льва его не уволили, хотя очень хотели: наградили сквозь зубы, повысили сквозь зубы, и теперь подполковник при каждой встрече рассказывает, что операция «была многоходовкой, которую мы с Романовым разрабатывали с самого начала». Илья в такие моменты делает каменное лицо. Морщинка между бровей у него никуда не делась — но я выучила уже штук шесть её оттенков и знаю, что вот эта, конкретная, означает «я сейчас смеюсь изнутри».

А ещё у меня в доме каждый вечер горит камин. Разжигаю его я. Спички лежат на каминной полке, в открытом доступе, рядом с фотографией со свадьбы.

Об этом я даже не думаю. Вот в чём победа: об этом больше не нужно думать.

...Про Мишу я думаю редко. Честно — редко, и это тоже победа, только другая, тихая.

Суд был долгим. Я давала показания — стояла в зале, маленькая, в строгом пиджаке, и говорила ровным голосом, глядя в стол, потому что смотреть на него не могла. Тринадцать лет строгого режима. Когда судья читала приговор, Миша разглядывал свои руки. Без перстня — перстень остался в деле, вещдоком,