Развод. Ты мне должна - Маргарита Дюжева

— Ты знала, кто к нему вчера приходил?

— Понятия не имею, не спрашивала, — отмахнулась она, — какое это имеет значение?

Что-то в ее голосе подсказало, что Кира не врет. Она действительно не знала, ради кого отец выпроводил меня из дома.

— Они устроили дома погром. Я отказалась убирать. Отец рвет и мечет.

— И поэтому ты ушла? — подозрительно спросила она.

— Да. Я не нанималась работать уборщицей.

— Я уж испугалась… — в голосе дочери послышалось облегчение, — ты молодец. Правильно сделала. Сам свинарник устроил — сам пусть и разбирается. В следующий раз головой будет думать.

Я не смогла сказать ей про девку, которая была у нас дома. Пусть дочь порой бывала невыносимой, но она — залюбленная девочка, уверенная, что мать с отцом — это навсегда. Если ей суждено в нас разочароваться, то пусть она узнает это не от меня.

Я прогуляла еще час, а то и дольше. Зашла в торговый центр. Съела мороженое. Потом подумала и купила еще одно, но случайно увидела себя в зеркальном отражении.

Бока, обтянутые розовой футболкой, очень гармонично сочетались с рифленым фруктовым эскимо в моих руках…

Мороженое отправилось в урну, а я пошагала дальше, пока не добралась до магазина косметики и парфюмерии. Зачем-то зашла туда и долго бродила вдоль светящихся витрин, на которых стояли цветные флаконы, переливаясь всеми цветами радуги.

Перенюхала все, что могла и в итоге влюбилась в один аромат. В золотом флаконе, сияющем словно драгоценность, он пленил своей красотой, но стоил столько, что у меня глаза на лоб полезли.

Улучив момент, когда рядом никого не было, я тайком пшикнула на запястье, и когда вышла из магазина, никак не могла нанюхаться.

А потом пообещала себе, что если переживу эту ситуацию, если не сдохну на нервной почве и не сломаюсь, то непременно куплю себе такие духи, сколько бы они ни стоили.

Когда я вернулась домой, меня ждал «вроде как порядок», после которого надо все перемывать еще раз, и тишина.

Муж куда-то ушел. Обиделся бедный, что жена не дала ему отдохнуть после тяжелой ночи, да еще и из дома свалила вместо того, чтобы помочь с уборкой.

Мне было не стыдно. Мне было никак.

Я прошлась еще раз по дому, отчаянно пытаясь найти отголоски прежнего уюта, но казалось, что из каждого угла веяло холодом.

Я выудила «новое» платье из недр стиральной машины и отправила его в мусорное ведро, понимая, что уже никогда и ни при каких условиях его не надену.

Следом за ним в мусорку улетела любимая кружка. Сколько не мой — запах окурков уже никогда не вывести.

Салфетки, новая скатерть — все туда же.

Я выбрасывала вещи, оскверненные чужими прикосновениями, но легче не становилось. Наоборот, с каждой секундой ширилось ощущение неумолимо приближающейся катастрофы.

Уже ничего не будет как прежде. Ничего. Сколько не мой, не проветривай, не пытайся сделать вид, что ничего не заметила, что все в порядке.

Не в порядке.

Все. Засохла сладкая булочка. Корица выветрилась, изюм отвалился.

Муж вернулся только под вечер, недовольный надутый и всем своим видом транслирующий, что все еще сердится и не сбирается меня прощать.

Каюсь, на какой-то момент, мне захотелось подойти к нему. Обнять сзади, уткнуться носом в плечо, как это делала раньше и тихо спросить:

— Что же ты делаешь, Миша?

И позволить ему обмануть себя. Убедить, что я просто параноик и истеричка, а он самый лучший муж на свете. Так было бы проще. Так было бы легче. Так можно было бы сохранить иллюзию прежней жизни и ничего не менять.

Но я так больше не могла.

Не надо мне иллюзий. Я хочу знать правду.

Поэтому, когда через два дня муж заявил, чтобы я не ждала его к ужину, потому что у него вечернее совещание, я не стала задавать вопросы: где, чего и как. А просто собралась и поехала к нему на работу.

Глава 3

Глава 3

Прежде чем войти в трехэтажное здание, где располагался офис мужа, я прошлась через парковку, чтобы убедиться, что машина на месте.

Здесь голубчик…

Ну что ж, пора…

На тот случай, если у него и правда производственное совещание, я подготовила слезливую речь, о том, как сильно переживаю из-за нашего разлада и хочу помириться, но что-то подсказывало, что она не пригодится.

Внутри меня все было покрыто инеем. Еще не лед, но уже близко. Какая-то часть меня билась в истерике, требовала спрятать голову в песок, отмахнуться от подозрений и жить дальше по принципу «меньше знаешь, крепче спишь», всеми силами пытаясь сохранить наш маленький привычный мирок. Другая я, та, в которой еще сохранились гордость и самоуважение, твердо стояла на своем: дуру из себя делать не позволю. Будь я хоть трижды булочка, это не дает права вытирать об меня ноги и плевать в душу.

Внутрь меня пропустили без проблем. Охранник кивнул, даже не отрывая взгляда от ролика в телефоне, и нажал кнопку, пропустив меня через турникет. Снова этот мерзкий эффект невидимки. Я не замечала этого раньше. Неслась по своим делам, окрыленная бытовым азартом, не обращая внимания ни на что вокруг. Ну люди, ну заняты своими делами, ну не смотрят на меня. Что такого? Я же тоже не смотрю.

А теперь поняла, почему не смотрят. Почему ни один взгляд не останавливается на мне, скользит выше, ниже, сквозь. Потому что неинтересно.

Я не страшная, не какая-нибудь чуханка в рванине, не заросший йети, спустившийся с гор. Просто в моем образе так много забот о других и так мало меня самой, что это автоматически выталкивает меня из зоны видимости.

Кому интересна тетка, растворившаяся в делах и хлопотах настолько, что у нее нет времени на себя? И речь не о походах в салоны красоты, и не о шмотках. Речь о внутреннем наполнении и самодостаточности.

Я чувствовала себя неуютно рядом с людьми, облаченными в деловые костюмы, словно броню. Они смотрели друг на друга как на ровню, я же была на пяток ступеней ниже. Если бы снимали фильм с моим участием, мне бы досталась роль не третьего и даже не десятого плана. Я была бы безмолвным персонажем, тенью мелькающим на заднем плане.

От этих мыслей становилось совсем тошно.

А ведь я умная баба. Когда-то даже подавала большие надежды на работе, но как-то незаметно