Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин
а это значит, фокус удался.
Шут
И куда б ни шёл ты, везде умирало море,
облетало время, ликантропы мёрзли на
пустырях и свалках; стояли по грудь в помоях,
заходились воем на карте Таро «Луна».
Ты летел сквозь время, по мёртвому морю плавал
и сходил по трапу в пропитанный серой порт.
И в твоём кармане смеялся весёлый «Дьявол».
И по лицам встречных струился кровавый пот.
И они кричали: «Эй, клоун, тебе не страшно?»
И тогда ты думал: «Несчастные дураки!» —
доставал колоду, вытягивал карту «Башня»
и смотрел, как вянут их длинные языки.
Башня
Над башней левитирует левит.
Под башней имитирует солдат
архангела, чей меч ещё горит,
а сердце десять тысяч лет назад
остановилось. Может, он и есть
архангел, где критерии, скажи?
Так или эдак, духи этих мест
идут в обход, считая этажи.
Сперва они идут по часовой,
а после – против. Лица их пусты.
Бывает, пожилой городовой
их выстрелом стращает холостым,
ни ясности при этом ни внося,
ни предлагая собственных идей.
Забил бы что ли, дедушка, косяк,
как принято у правильных людей…
Пьёт каменщик сивуху в гараже.
Всё, кажется, летит в тартарары.
Но башня цементирует сюжет,
удерживая шаткие миры.
Пусть у него отсутствующий вид
(я о сюжете) и потухший взгляд —
с ним не полемизирует левит,
в нём не капитулирует солдат.
Император
Императорские солдаты теснят врага,
загоняют его в ущелье, уничтожают.
Раздвигает Коцит неровные берега,
чтобы души убитых воинов не лежали
мёртвым грузом на неудобном ребристом дне,
а сплавлялись бы по течению дальше, дальше.
Император въезжает в город не на коне,
а на демоне, всё вкусившем и повидавшем.
Фейерверк озаряет кровли. Ревёт толпа.
Смотрят пленники исподлобья в железных клетках.
Бес вращается юрким смерчем балетных па,
и чумазый мальчик бросает ему конфетку.
Час спустя только сонный ветер шуршит листвой.
И уже не цезарь, а рядовой патриций,
Император снимает панцирь пурпурный свой
и протуберанцем входит в Императрицу.
Императрица
Императрица-мать и матрица она же.
В ней Маг ложится спать, устав от эпатажа,
и красный Император мельтешит,
и Пилигрим идёт в Ерушалаим,
и Дьявол забавляется с шалавой,
и Смерть читает внукам Берешит.
Встать, Суд идёт внутри Императрицы.
Над крышами несутся Колесницы,
те к Солнцу, а иные на Луну.
Горит Звезда на шапке Скомороха.
Отец у сына спрашивает: «Кроха,
в чём Сила, брат?»
И мальчик мямлит: «Ну,
согласно книге Чисел Фибоначчи…»
Они сидят на неказистой даче.
Уже расцвёл багульник под землёй,
и на крылечко шлёпаются сливы,
чтоб в следующем году в Ерусалиме
наливкою нас баловать зимой.
Кабинет
Герой
Герой
У Эриний стальные клювы, кривые когти.
Если ты герой, они тебя доконают.
Если ты герой, каждой ночью к тебе приходят
духи мрачных чудищ, детоубийц, каналий,
дряхлых жён, любовниц (тоже уже несвежих).
Обступают ложе, хором взывают к мести.
Раскрывают клювы, каркают, бьют и режут…
Если ты герой, лучше лежать на месте,
делать вид, что спишь, глядя как духи роем
облепляют агамемнонов и эдипов,
как слюнявый Цербер лапами землю роет,
как кричит под висельником Эвридика,
ибо Бог твой – Босх в каждой из ипостасей;
ну, пускай не в каждой – что, дружок, полегчало?
Если ты герой, это такой катарсис,
даже не конец, что ни на есть начало.
«Он вернулся домой, но какой-то иной…»
Он вернулся домой, но какой-то иной;
мы не поняли, в чём перемена.
Он вернулся с войны на спине взрывволны,
опоясанный запахом тлена,
всё равно что змеёй. Рот забили землёй
под завязку, раскроет – и баста.
Так и ходит потом с незахлопнутым ртом
по квартире на склеенных ластах.
Нарезает круги да не видит ни зги;
говорит: «Помогите же, братцы».
Только с прошлой зимы под завалами мы:
ни вздохнуть, ни навстречу подняться.
«Убийца пишет жертве, извини…»
Убийца пишет жертве, извини,
но время вышло, встретимся в субботу.
И так, брат, дотянули до зимы.
Работа есть работа есть работа —
кровавая отчасти, это да,
но ты ж не дама, чтоб давить на чувства.
Как ни крути, свобода от стыда
из всех искусств – важнейшее искусство.
Не этому ли нас учил Ильич —
авторитет из города Симбирска?
Ещё никто не брал меня с полич…
А с личным я и сам не торопился.
Простите, пишет жертва палачу
(предпочитаю вежливые формы),
вот встречусь с вами, пулю схлопочу…
Не лучше ли сначала хлороформом?
А там уже… Ну, в смерти я не спец,
но, согласитесь, нравы стали мягче.
Побольше бы эмпатии, отец.
Не торопитесь с выводами, мальчик.
Я слово дал, а значит, я приду,
В конечном счёте, это дело чести.
До встречи в наступающем году!
Подумайте о подходящем месте.
«Внутри героя “я” его второе…»
Внутри героя «я» его второе.
А на герое замшевый пиджак;
вчера он был свободного покроя,
а завтра превратится в модный фрак.
Внутри героя провода и чипы,
остатки пищи, птичье гуано.
Он отделяет чистых от нечистых
посредством глаз и прочих органов.
Внутри
