Дом Фауста - Михаил Абрамович Дынкин
хотя бывает и наоборот.
Возможно, на стене висят картины,
но что на них, герой не разберёт…
Мелькают лица, взятые в кавычки.
Картонные толпятся города.
И мчатся заводные электрички
по линиям сюжетным в никуда.
«Герои тоже чувствуют усталость…»
Герои тоже чувствуют усталость,
прикидывают, сколько им осталось;
садятся на пол, курят натощак.
Потом встают во весь кошмарный рост свой,
с обеих рук палят по отморозкам,
присваивают воровской общак.
На каждом будто шапка-невредимка.
У каждого брюнетка и блондинка.
За каждым – справедливость и добро.
Но мы-то знаем, что у них в подкорке
не перестрелки, барышни и гонки,
а горький (и другого не дано)
дым Родины. Зачем она такая,
что в спину падших ангелов толкает,
выталкивает в неживой эфир?
Ты был прекрасен в роли супермена,
но вот лёг в ванну, перерезал вены
и улыбнулся первый раз за фильм.
Перезагрузка
Герой выходит из квартиры
и видит небо цвета стали,
деревьев жёлтые пунктиры,
ещё зелёные местами.
Глядит на девушек и старцев,
на первых даже с интересом.
Герою хочется остаться
в прекрасном городе отвесном —
среди игрушечных трамваев,
переплетающихся улиц,
под солнцем, на лучистых сваях
стоящим будто в карауле.
Летают галки, трясогузки.
И надо лишь принять на веру,
что смерть была перезагрузкой,
а не захлопнутою дверью.
«Герои не выходят из игры…»
Герои не выходят из игры.
Они сидят на кончике иглы
среди садов и прочих декораций,
кто голый, кто в хитоне, кто в пальто,
поглаживая ляжки (или что)
валькирий, одалисок или граций.
Герои не уходят на покой.
Они стоят над Летою-рекой,
любуются водой её салатной.
В Валгалле промерзают до костей,
зато в Геенне тёплая постель
героев ждёт. И это всё бесплатно.
И это всё. «В огне или в снегу —
я выдохся, я больше не могу
внушать героям, что они бессмертны», —
бормочет престарелый демиург,
и из его полупрозрачных рук
выскальзывают дроны и ракеты.
«В самом финале мы видим героя в кресле…»
В самом финале мы видим героя в кресле
возле окна. Жаль, у него во лбу
пули проделали пару входных отверстий,
посовещались, вылетели в трубу,
да не в простую, а в нефтяную. В общем,
был наш герой self-made man и олигарх;
виллу себе отгрохал на зависть прочим,
крепко стоял на сильных кривых ногах.
Трудно сказать – баловень или трутень
то ли судьбы, то ли чего ещё…
А – на трубе, Б наглотался ртути,
И же сбежал в Чикаго, зубами щёлк —
сам не заметил, как превратился в волка.
Надо бы почитать, что там было до;
что-то ведь было, а вышло в итоге вон как,
стёрло все отпечатки, легло на дно.
Спальня–1
Пружина
Интервью
Рукопись горела как могла.
(Что тут скажешь? Задали ей жару.)
Выпав из багровых рук огня,
чёрной птицей на спине лежала.
Полсекунды – и последний лист
в пепельную трубочку свернётся…
Мастер говорит, не удались
персонажи, только Мастер врёт всё.
Ты его и слушать бы не стал,
но смотри, как бледен он и жалок.
Говорит, до чертиков устал
от кровососущих содержанок
с лицами капризных маргарит;
от друзей в кавычках и врагов без,
от самой привычки, говорит,
над машинкой адской спину горбить.
Вот тебе, кричит, видеоряд,
хоть сейчас в треклятую газету —
как они всамделишно горят,
чёрным снегом осыпаясь в Лету.
Чёрный заяц
В тот вечер ты Поплавского читала,
качалась в паутине гамака.
А в небе цвета закалённой стали
сгущались грозовые облака.
Закатывалось медленное солнце.
Дождь собирался с духом, шёл не шёл.
На даче у Петровых пел Высоцкий,
а Глотовы смотрели телешоу
«Пусть говорят», хоть не о чем давно им…
И в сумрачный воздушный коридор
вползали голубые змеи молний
и вас с Поплавским загоняли в дом.
Дрожали стёкла, вышибало пробки,
под глазом ветра тучи рос синяк.
И чёрный заяц прятался в коробке
из-под кроссовок, брошенных в сенях.
«Дождь шумит и смерть легка…»
Дождь шумит и смерть легка,
легче беглого кивка
старика-соседа.
Он скончался по весне
и пришёл ко мне во сне.
Это было в среду.
Закурили и во двор.
Состоялся разговор,
сотканный из пауз,
междометий, звуков му…
Отчего же, не пойму,
я не просыпаюсь?
Усмехнется старый чёрт,
намекая – всё течёт
меж артритных пальцев.
Всё течёт, моя душа.
Жизнь прошла и смерть прошла —
поздно просыпаться.
«Дремлет в погребе мышка-норушка…»
Дремлет в погребе мышка-норушка.
Над осинником дождь зачастил.
Из часов выезжает кукушка
и обратно въезжает в часы.
Что-то дачное, что-то такое —
томик Чехова, яблоки, чай…
Невозможно прожить бестолковей
этот вечер с чужого плеча.
И толковей прожить невозможно —
до того он невнятен и сер.
Из часов выезжает таможня,
начинает досматривать всех.
Полистает тяжёлую книжку,
съест два яблока, скажет: «Ну что ж,
забирай погребальную мышку,
проходи за шлагбаумный дождь».
Видишь, машет клешнёй ли, рукою
в двух шагах, на другой стороне,
за
