бесстыдно раскрытая жизнь ВЕСЬ ЭТОТ ГРУБЫЙ АПРЕЛЬСКИЙ
БЕССМЕРТНЫЙ ПИАР
вечный воденников
Шиповник
И мальчиком, и дядечкой – нельзя:
кусаю губы, потому что знаю,
что – вот она! – не первая весна
и не последняя… а так, очередная…
Я – сбрасываю кожу, как змея,
я – как крапива, прожигаю платье,
но то, что щас шипит в твоих объятьях,
кричит и жжется – разве это я?
Нет, в том шиповнике, что цвёл
до издыханья,
до черноты, до угля – у забора
я до сих пор стою как тот невзрачный
мальчик
за пять минут – до счастья и позора.
Ну что ж поделать, если не совпавший
ни там, ни здесь – со мной, по крайней
мере —
ты пах моей щекой, моей мужской
рубашкой
ещё до всех моих стихотворений.
– За всё про всё одна лишь просьба есть:
за то, что мы не были и не будем —
люби меня таким, каким я есть,
таким – каким – я – нет – меня другие
любят.
…Я не надеюсь, ни с одним из вас
ни там, ни здесь совпасть, – но в это лето
мне кажется, что кто-то любит нас,
имперских, взрослых, солнечных,
раздетых.
Из душного цветочного огня
он нас прижмёт к себе, а мы – ему
ответим…
Ещё я знаю, что на целом свете,
уже лет десять, больше нет тебя.
«…ты мне приснилась постаревшей…»
Только что ж мне так тошно
в моём ослепительном сне -
по колено в песке, на участке из солнца
и пыли -
знать, что всех схоронили, устроили
в этой земле
(и тебя в том числе), а меня почему-то
забыли.
…ты мне приснилась постаревшей,
какой-то жёлтой, неуверенной в себе,
и всё, что есть во мне мужского,
содрогнулось
от жалости и нелюбви к тебе.
Однако, всё это – значенья не имело,
по крайней мере,
по сравненью с тем – как ты,
с каким-то детским вызовом сидела —
на самом краешке куриной слепоты…
Но я не выдержал – свою мужскую муку,
и вот тогда – из солнечного сна —
ты – старой девочкой, безвременной
старухой,
ты так внимательно взглянула – на меня.
Но все сама отлично понимая,
ты поперхнулась собственной судьбой —
и засмеялась – вечно молодая —
над нашей пошлостью и трусостью
мужской.
…Мой сон прошёл, но я не просыпался,
и снилось мне, что я плыву во сне,
как и положено мужчине, содрогаясь
от отвращенья – к самому себе.
Надеюсь, верю, знаю – непременно
настанет день, когда при свете дня,
с таким же ласковым, бесстыжим
сожаленьем
один из вас – посмотрит на меня
и станет мне так ясно и понятно,
что всё, что есть, – не стыд, не пыль,
не прах,
а только – розовые голубые пятна
в моих смеющихся – еще живых – глазах.
Шиповник – распадающийся на части
Всё сбудется – не завтра, не сегодня,
не в этой жизни и не после смерти…
Но боже, как горит твоя изнанка,
что мне все кажется, что мы с тобой
бессмертны.
Как тот – другой – трепещущий у школы,
измятый весь, с пурпурной головой
(да не измятый ты – лиловый ты,
лиловый,
вульгарный, страшный,
черный, черный – мой!).
А был еще один – с чуть розоватой
кожей,
когда я тоже выбился из сил
и только повторял: о боже, боже, боже…
Мне кажется, что был еще – четвертый,
но я его забыл.
Да нет же, вот и ты —
меня в конце предавший
(ну, пусть на площади, ну пусть
перед народом),
зато я помню, как ты сладко пахнешь —
то кашей гречневой, то молоком, то медом.
– Я, столько лет к вам всем протягивавший руки,
как будто требовавший не любви,
а денег, —
да неужели
