я не вынесу разлуки,
особенно когда она – навеки.
За то, что вы – своей мужской работой,
меня с ума сводили ежедневно,
за то, что пахли вы – мужским
и крепким потом,
мы с вами встретимся – (все сразу!)
непременно.
…Но что-то мне сегодня подсказало:
не в этот раз и не на этом свете.
Нет, мой бесценный, это ты – бессмертен,
а я в тебе – умру, тридцатилетним.
За вас за всех
трепещущих у школы,
сгоревший весь, с изнанкою лица…
– Да не сгоревший я, – лиловый я,
лиловый,
пурпурный, розовый, багровый —
до конца…
«В тот год, когда мы жили на земле…»
Кс. Р. и Е. Р.
В тот год, когда мы жили на земле
(и никогда об этом не жалели),
на черной, круглой, выспренной – в апреле
ты почему-то думал обо мне.
Как раз мать-мачеха так дымно зацвела,
и в длинных сумерках я вышел
из машины
(она была чужая, но была!)…
…И в этот год, и в этот синий час —
(как водится со мной: в последний раз)
мне снова захотелось быть – любимым.
Но я растер на пыльные ладони
весь это первый, мокрый, лживый цвет:
того, что надо мне, – того на свете нет,
но я хочу, чтоб ты меня – запомнил…
– Ведь это я, я десять раз на дню,
катавший пальцами, как мякиш или глину,
одну большую мысль, что я тебя люблю,
(хоть эта мысль мне – невыносима),
стою сейчас – в куриной слепоте
(я, понимавший все так медленно,
но ясно)
в протертых джинсах,
не в своем уме.
…в тот год, когда мы жили на земле —
на этой подлой, подлой, но – прекрасной.
апрель 2004
Шиповник forever
в первый раз я увидел тебя – в шесть лет,
второй раз – когда мне стукнуло 35,
в третий раз я увижу тебя – перед смертью,
а больше я тебя уже никогда не увижу.
1.
За то, что ты – не абы как, а трижды —
вдруг вспыхнувший в моей июньской тьме,
я все равно тебя – когда-нибудь увижу:
в гробу, в России, в дочери, во сне.
2.
Я тебя обожаю… За то, что – имперский,
тяжелый,
засучив рукава, так насмешливо,
так безнадежно
ты смотрел на меня
(слишком красный и слишком лиловый) —
ты за это за всё
мне приснился вчера – белоснежным.
3.
Дорогой мой, желанный, единственный,
счастье мое! —
всё, что я обещал, – всё сбылось
(только всё как-то слиплось, слежалось…).
…Но зато – о, как долго томилось
мужское твоё молоко,
как смешно и по-детски оно
на твои рукава – проливалось.
4.
Я искал тебя – всю свою жизнь на таком
подмосковном ветру,
я писал тебе длинные письма,
но всё бесполезно.
– Я увидел тебя в первый раз —
в одна тыща затёртом году,
а теперь ты меня положил
на лопатки – на теплую землю.
5.
Так что – я ненавижу тебя…
И за весь мой истерзанный вид,
за шиповник, несбывшийся мой,
и за весь твой volksvagen позорный…
(… дорогой мой,
бесценный,
родной —
у тебя ничего не болит?) – У меня ничего
не болит,
я хотел бы – в четвертый, в четвертый!..
«Мужает голос и грубеет тело…»
Мужает голос и грубеет тело,
но всё по-прежнему во мне —
свежо и звонко.
Я подниму себя – привычно, между делом,
легко и убеждённо, как ребёнка.
А ранней осенью – жизнь зацветёт,
как школа,
начнёт букетами и ранцами кидаться,
но зрелость с юностью
