Стихи обо всем - Дмитрий Борисович Воденников
чтоб за спиной моей стояли
(желательно в красивых пиджаках)
не эти мальчики
и Гарик Сукачев
(они мне ничего не обещали),
а вы – которые меня читали:
Ахметьев, Гуголев, Малинин, самолет.
6.
Итак, прожив еще один год, я стал полагать, что трагическое мироощущение – это удел малолетних. В конце концов, понять, что все умрут, – это дело техники. Но уж если ты намерен жить дальше, то будь любезен, придумай себе хоть какое-то оправданье. И тем не менее не могу отказать себе в последнем удовольствии.
Вообще-то я уже об этом говорил,
но мне, и правда, было неприятно,
что вы тогда не помогли
мне выбраться из этой тьмы
(а я ведь там лежал
здоровый и опрятный),
но ведь и вы боялись темноты.
А значит, это выше наших сил.
Но я об этом тоже говорил.
<Все свободны>
Интерактивный выпуск
(или Реквием по моим литературным кумирам)
Пепел Настасьи Филипповны и Хлестакова
стучит в моем сердце,
вот я и мечусь между пошлостью и позором,
между двумя полюсами национального
самосознания
(а я всегда был чудовищно национален).
ВОТ, ГОСПОДА, В ЭТОЙ ПАЧКЕ СТО ТЫСЯЧ.
ТАК ВОТ Я ЩАС БРОШУ ЭТУ ПАЧКУ В ОГОНЬ,
А КТО-ТО (КОГО Я НАЗНАЧУ)
ПОЛЕЗЕТ ЗА НЕЙ, БЕЗ МАНЖЕТ И ПЕРЧАТОК.
ВЫТАЩИШЬ – БУДЕТ ТВОЯ.
НЕ ВЫТАЩИШЬ – НА ФИГ СГОРИТ.
А МЫ ПОКАМЕСТ НА ДУШУ ТВОЮ ПОГЛЯДИМ,
КАК ТЫ ЗА МОИМИ ДЕНЬГАМИ В ОГОНЬ-ТО
ПОЛЕЗЕШЬ.
и дело не в том что конечно же я нарываюсь
и когда-нибудь точно нарвусь (мне уже обещали)
и дело не в том что экстрема – единственный вид
спорта – где я утверждаю (бедняжка) свою
маскулинность;
да и даже не в том что ПРОНЗИТЕЛЬНЫЙ
РАДУЖНЫЙ мир
сам кого хочешь унизит – причем забесплатно
(как это там говорят: ТЫ УЖ НАС ИЗВИНИ
МЫ ТУТ ТЕБЯ ПОТОПТАЛИ, ПОМЯЛИ
НЕМНОЖКО,
НО МЫ ЖЕ ЗАБЫЛИ, ЧТО ТЫ-ТО ЖИВЕШЬ
В БЕЛЬЭТАЖЕ,
И МЫ ЖЕ НЕ ЗНАЛИ, ЧТО ЭТО ТЕБЯ ОГОРЧИТ —
я так и подумал)
но разве это что-то меняет
ВЕДЬ БУДУЧИ ВСЕ ЖЕ В ДУШЕ
БОРЦОМ ЗА ПРАВА ЧЕЛОВЕКА,
ПЕРЕРАСТАЯ СВОЮ СЕКСУАЛЬНОСТЬ,
ЧРЕЗМЕРНОСТЬ, ЖЕЛАНИЕ ВСЕХ ПОДЧИНИТЬ
И ПОСТРОИТЬ —
о если бы только спросили меня
(да кто ж меня спросит)
какой же должна быть в натуре
наша привычная жизнь
(но уже без тебя и уже не твоя понимаешь)
Я БЫ ОТВЕТИЛ ТОГДА – НИ СЕКУНДЫ
НЕ МЕДЛЯ
Я БЫ ОТВЕТИЛ ТОГДА (извините):
СЧАСТЛИВОЙ, СЧАСТЛИВОЙ, СЧАСТЛИВОЙ
Сокращенное интервью
(или Первые ростки нового имперского сознания)
– Как Вы написали в одном эссе, «всякий любимец, всякий социальный феномен прекрасно понимает, что любая любовь и любая феноменальность держится на живом мясе». Возникает ощущение, что любовь – это самое яркое Ваше жизненное впечатление? Так ли это?
– Нет. Самое мое яркое жизненное впечатление – это унижение. Унижение, которое я испытываю при столкновении с жизнью, ежедневной и ежечасной. Может быть, я и стал делать то, что стал делать, когда понял, что этот мир настроен против меня. Причем в данном случае у меня нет особого сострадания только к себе. Просто я очень хорошо знаю, в чем именно заключается мое унижение.
– Но это унижение, наверное, должны чувствовать и Ваши читатели, зрители, только уже получая его от Вас?
– А они его и чувствуют. Даже если я говорю только о себе. Правда, есть и приятные исключенья. Так в свое время меня очень удивило, что один припухшего вида человек, слушая мое выступление, заметил: «Вот мужик дает. Молоток». (Это обо мне-то). А однажды еще подошел то ли мальчик, то ли девочка, то ли собачка со словами: «Это Вы все про меня написали». Вообще-то я писал про другое. Но мне было тоже приятно.
– Можно ли сказать о Вас, что вы принадлежите к тому типу поэта или писателя, для которого вопрос о собственной жизни, ее успехе или неуспехе становится сутью и смыслом поэтического высказывания?
– Можно. Я принципиально иначе, чем многие (которые кстати во всех смыслах достойней и лучше меня), отношусь к своим книгам. Если угодно, как к сериалу, где каждое новое стихотворение перестает быть просто стихотвореньем, а становится исполненным (либо не исполненным) обещаньем. Как будто ты проживаешь свою жизнь, фиксируешь ее, а потом говоришь «вот так жить нельзя», «а вот так у меня не получилось», «а вот так можно попробовать». Но в любом случае ты всегда ощущаешь себя добровольной подопытной крысой. Не могу сказать, что это такое уж большое наслаждение.
– А что же тогда для Вас наслаждение?
– Знать, что твой голос, прорезая пространство и время, способен вызывать столько любви и вражды, столько раздражения и участья, столько неприятия и желанья. И обратите вниманье – при этом всем уже абсолютно неважно, о чем, собственно, ты говоришь. Это похоже на чудо, от которого уже нельзя отказаться.
– И последний вопрос. Если следовать Вашей образной логике, кем бы Вы хотели стать в конце сериала: победителем, жертвой? Ну, хотя бы гипотетически?
– Национальной святыней. Только – почему гипотетически?
Убийца ангелов
Чуня убила очередного ангела. Пришёл домой – на полу горстка тончайших перьев. Таких у нас даже птицы не носят.
Что это? Я выронил из карманы салфетку? Чуня выкрала бумажное полотенце?
Потом вспомнил.
Доставал из коробки новые ботинки – там в обувь всегда кладутся комки пористой бумаги. Я их бросил на пол – Чуня, блуждающая в своей
слепоте в мое отсутствие по дому, нашла их и в ярости разорвала.
Странная ее особенность. Она никогда ничего не грызла: ни маленькая, ни когда подросла. Ни тапочки, ни диван. Но мимо оброненной бумажной салфетки никогда не пройдет – всё в пух и прах. Как у Бродского.
…бывший привольный узор пера,
карту, ставшую горстью юрких
хлопьев,
