Люди живут семьями - Анатолий Данильченко
– Да мы их с пацанами прошлым летом!.. – похвалился тот. – Счас, только лозину возьму. А ужаку, так я в руки запросто…
Демид по примеру Артемки вооружился гибкой лозиной и запасся шестом. Со всех сторон уже стекался народ. Первой прибежала детвора, за ними мужики и бабы.
– Гадючье место!
– Хватает нечисти.
– Нашли деляночку… – только и слышалось вокруг.
Детвора, кажется, боялась меньше взрослых, лезла к пню без оглядки, на них покрикивали матери, но это не помогало. Демид шуганул их и попросил Акима Кривошлыкова пошурудить шестом с другой стороны пня, став наготове с лозиной напротив. Тот разворошил сырую землю, но змеи не показывались.
– Может, одна? – отозвался кто-то из баб.
– Они поодиночке не зимуют.
– Не зимуют, – подтвердил молчаливый Аким. – Бензинчику бы.
Артемка принес бутылку с бензином. Облили пень с одного бока, плеснули в развороченную шестом дыру, подложили хвороста и подожгли. Пламя взметнулось столбом, но через минуту спало, оставив гореть небольшой костерок хвороста.
Все ждали.
И гадюки поползли – одна, вторая, третья… пятая. С остервенением и гадливостью Демид вместе с мужиками хлестал их лозиной, перебивая хребет, они извивались, гнулись кольцами и, лишенные возможности передвигаться, шипели с таким же остервенением и злостью, с какой их били мужики. Добивать не успевали, из-под пня выскальзывали все новые и новые, их надо было остановить хоть одним хлестким ударом, не дать улизнуть в кустарник. Когда из ямы выскользнула последняя гадюка, у пня копошилось омерзительное живое месиво.
Первыми не выдержали женщины, отплевываясь и ругаясь, стали расходиться, одну из них стошнило. Не выдержали и мужики: убедившись, что ни одна из гадюк не уползла, отошли в сторонку и торопливо закурили. Зато детвора охотно накинулась с лозинами на недобитых змей.
– Верно, гадючье место, – сплюнув гадливо, прохрипел Демид.
– Ничего, раскорчуем – перестанет быть, – обмолвился угрюмый Аким.
Хлопцы во главе с Артемкой, поскольку он был хозяином на этой делянке, пересчитали змей (их оказалось тридцать восемь), облили остатками бензина и сожгли.
13
Ужина Демид не стал дожидаться.
– После этих гадюк не полезет в глотку, – объяснил Ксюше. – Дойду до магазина, там пиво привезли.
– Только ненадолго, скоро сготовлю.
– Угу.
Против пива не могла возразить никакая жена, потому что завозили его от случая к случаю. И все-таки молодец Ксюша, но стала зудеть, чтобы не пил, заговорила, видно, совесть. Целую неделю являлся домой как стеклышко, весь выходной ворочал на делянке – другая бы сама поднесла стаканчик-другой.
У крыльца и в самом магазине собрался весь «цвет» Сосновки. Одно слово: пиво! Готовое вот-вот окунуться в лесную чащу солнце било прямо в распахнутые двери магазина, словно приглашало заходить. Пивной вечерок, ничего не скажешь.
Перед Демидом почтительно расступились, пропуская к прилавку. Он вообще не привык стоять в очередях, а тут еще оказался «свеженьким», не отведавшим пенной благодати. Кто не посочувствует.
– Просим, Демид Иванович, – это которые не прочь угоститься.
– Проходи, Князь, а то не достанется, – которые и сами угостят.
Но все с одинаковым любопытством поглядывали вслед, ожидая от него чего-то этакого, необычного. Демид и сам не знал, когда и как сложилось мнение, что он должен хоть чем-то да отличиться. Хорошо ли, плохо, но – выделиться, удивить или позабавить. Как на сцене. От него ждали, и он, может быть и не желая того, должен был держать марку. Только поди попробуй всякий раз что-то новое придумать. Порою это веселило Демида, порою злило, но деваться было некуда, он понимал, что всякая популярность требует усилий.
– Демид Иванович, наливаю, – расплылась в улыбке чернявая Маруся: покупатель видный, да к тому же на сцене в клубе обнимались.
Он мельком окинул наблюдающих и ухмыльнулся. Послать их в три колена, что ли? Хотя нет, к чему портить себе хорошее настроение. Собирался выпить четушку, но раз так…
– Для начала, Маруся, подай-ка мне пузырек.
– Четушку или полную? Белоголовую?
Демид взглянул на нее небрежно и слегка развел руками, мол, за кого принимаешь? Конечно, полную и конечно же белоголовую, когда он брал у нее этот паршивый «сучок»?
Сургуч скрутил одним движением, зажав горлышко в кулаке, мизинцем ковырнул пробку и перелил содержимое бутылки в граненый бокал. Одним духом, не отрывая бокала от губ, опустошил до дна, кхэкнул и запил предупредительно подставленной кружкой пива.
За спиной пробежал шепоток.
– Еще кружечку.
Маруся уже приготовила и услужливо пододвинула к краю стойки, повернув к нему ручкой – для удобства. Выпил и эту без передышки.
– Пожалуй, еще одну…
Маруся подала третью и на тарелочке – кусок холодца.
– Закусил бы, Демид, – попросила она озабоченно.
– Княгиня, что за волнения? Мы ж не на сцене.
Он выпил третью, четвертую, заказал пятую и наконец услышал, как за спиной принялись считать. То-то же, паршивцы!
Одолел десять кружек – больше не шло. Ну и хватит, главное, счет круглый, хорошо запомнится. А теперь домой. Хотя нет…
– Княгиня, – прогудел он, едва сдержав отрыжку, – подай еще пузырек на дорожку.
За спиной повисла гробовая тишина. Большие Марусины глаза испуганно округлились, но возразить она не посмела. Демид неторопливо рассчитался, сунул бутылку в карман и, ни на кого не глядя, вышел из магазина. Следом вывалили все «болельщики». Он спустился с крыльца и ровно, как по шнурочку наметив вдали ориентир, зашагал через Большой двор, улавливая ухом голоса у магазина.
– Ну, врезал!
– Десять, слышь, десять!..
– И не пошатнется.
– А со второй как надул? Я за чистую монету принял.
– Кня-язь!..
Большой двор Демид пересек благополучно, только на шляху, уже у самого гаража, его шатнуло в сторону. Не следовало, конечно, натощак глотать столько, а что поделаешь, когда ничего другого в голову не пришло. Он еще не опьянел, заявится бодрым, плотно поужинает… Все путем, все толково. Еще и с Ксюшей можно по стопарику под хорошую закуску. Заслужил нынче. А если и нет? Что он, в батраках – заслуживать? Не хозяин сам себе?
– Хозяин – ба-арин, хозяин – ба-арин… – пропел он и направился в дом.
Ксюша его встретила укоряющим взглядом, однако промолчала, только подала торопливо на стол и сказала:
– Ешь.
Ее молчаливый укор, недовольно поджатые губы сердили Демида больше, нежели слова. Злишься – скажи, найдется что ответить, так нет же, молчит, оправданий ждет. Дождется… Врезать бы разок – живо развяжет язык. Барыня, вишь ты! И на стол сунула, как батраку, – «ешь». Зафиндилил бы эту сковородку, не будь голодным.
– Ну чего молчишь? – не выдержал он.
– А что толку пьяному перечить.
– Не перечь,
