Люди живут семьями - Анатолий Данильченко

задумывался, даже предположить не мог о возможности такого. Впервые не узнавал себя, впервые ощущал томительный стыд перед женщиной за свое бессилие. И чем настойчивее старался преодолеть немощь, тем более томительно и безвыходно становилось.

Наконец он нервно откинулся к стене, злясь на себя и лихорадочно соображая, что бы такое соврать – скажем, насчет резких болей в животе, – но опытная Капитолина опередила его, нисколько не обидясь.

– Ничего, Захарушка, – зашептала она успокоительно, – это пройдет, со всяким бывает. Не набирай в голову, не думай. Как-никак семь лет – срок немалый… Поостынь, забудь…

– Черт те что со мной! Никак лишку выпил, – выдавил он через силу, чтобы только не молчать постыдно.

– Может, и лишку. Не думай. Ты когда в Гомель-то?

– Если успею – завтра дневным. Надо у председателя отпускную взять да получить документы. Не станет мурыжить, думаю.

– Тебя не станет, – вздохнула Капитолина. – А меня не отпустил.

– Ты что, хотела уехать из Метелицы?

– Спрашивает! Давно хотела… от языков людских. Думаешь, мне тут сладко или хлопцам моим? Памятлив народ, злоблив, все дедом-старостой шпыняли, потому и отправила хлопцев своих в ФЗУ. А он-то, батька, хоть кого пальцем тронул? Да за ним же Метелица, как у Христа за пазухой всю, почитай, оккупацию пережила. За то и уходили в немецкой комендатуре. Может, он через Любку с отрядом связь держал, кто знает. Да чего там, Захар, гады и есть! Мне их морды видеть…

– Вот и поехали, чего не соглашаешься? – решился Захар повторить свое предложение, хотя и понимал, что не сейчас вспоминать об этом.

Но Капитолина повела себя неожиданно.

– Ой, Захар, я не соглашаюсь… – Она приподнялась с подушки, повернулась к нему. – Да я хоть завтра! Чуешь, хоть завтра куда хочешь отсюдова!

– Что же ты сразу темнила? – обрадовался он.

– Да то… Не поверила.

– Серьезно я, а ты…

Капитолина ничего не ответила, только порывисто вздохнула, приникла к нему, обнимая проворной рукой, и Захару не стало более чего стыдиться.

5

Проснулся Захар от веселого потрескивания в грубке и, увидев солнце в окне, с беспокойством взглянул на стенные ходики. Было четверть седьмого.

Капитолина возилась у плиты, готовя завтрак, – такая бодрая, подвижная, в одной юбке, босиком. Потягиваясь в кровати, он с легкой досадой подумал, что могла бы и толкнуть, вставая.

– Во сколько на поезд идут? – спросил охриплым со сна голосом.

– А-а, проснулся, – повернулась она, дразняще колыхнув просвечивающейся через сорочку полной грудью. – На первый давно прошли, на второй скоро. А тебе нашто?

– Так…

Захар натянул штаны, с жадностью выпил кружку взвару и, проходя мимо плиты, не удержался – без стеснения, по-свойски обхватил Капитолину, вспоминая с недоумением и новым стыдом вчерашнюю оплошку.

– Что не разбудила?

– Спал больно сладко.

– Тебе к скольки в колхоз?

– Не к спеху. Авось обойдутся за ради такого случая, – хохотнула она, высвобождаясь из цепких Захаровых рук. – Умывайся, есть будем.

Умылся он в сенцах, не выходя во двор, чтобы не мозолить глаза соседям, и в ожидании завтрака пристроился у лицевого окна, выглядывая поверх занавески на улицу. Еще вчера он наметил себе не проспать, увидеть поутру Максима – хоть издали. У Проси так и не разглядел сына по-настоящему.

За окном по одному, по двое появлялись сельчане, и редко кого Захар узнавал с первого взгляда – проходили больше молодые, неизвестные ему вовсе, чужие. От этого и сама Метелица казалась чужой. Выстроенная заново, по существу, она таковой для него и была. И он для нее тоже. Сейчас, если не считать сына, между ним и его родной деревней не осталось ничего связующего. Более того, возникла обоюдная вражда, которую уже ничем не уничтожить, как бы Захар ни стремился к этому. Но он и не стремился. Он хотел лишь одного: поскорее убраться из Метелицы, забрать Максима и никогда не показываться здесь.

Капитолина заметила, что Захар выжидает у окна, и подошла к нему.

– Сына выглядываешь?

– Да вот… – замялся он.

– Вона наискосок через улицу калитка, – указала она. – Как выйдет хлопец, Валерка Юркевич, так и твой появится. Вместе они на станцию ходят. Щас, пора уже. Ну, я накрываю на стол.

– Угу, давай.

Спустя минут пять вышел Юркевич, огляделся и присел на завалинку, а еще через минуту появился Максим.

Захар торопливо шагнул в сторону от окна, чтобы остаться незамеченным, и продолжал наблюдать будто из-за угла, воровато. Он жадно вглядывался в сына – в его лицо, походку, в то, как здоровается с товарищем, говорит какие-то слова, – и сожалел, что не может выйти на улицу, потрепать его по плечу, кивнуть по-отцовски, дескать, гляди там, учись хорошенько. Хотелось выйти сию минуту, но он понимал, что нельзя, и оттого разбирала досада на самого себя и на всех остальных. Пожалуй, только сейчас (еще вчера он не понимал так отчетливо) в нем по-настоящему заговорило отцовское чувство.

Ничего, успокаивал он себя, образуется. Встретит сына в вечернем поезде, со станции пойдут вместе, потолкуют. Надо о Капитолине рассказать, хлопец он взрослый, должен понять. Но к Просе больше ни ногой, враг он этому дому, зачем же лишний раз бабу тревожить. Видно, и без того ей тошно от сознания, что он, Захар, на свободе, а Тимофей еще неизвестно где.

Максим ушел, скрылся из виду, а Захар все стоял у окна, сминая пальцами край занавески, пока его не окликнула Капитолина.

– Прошел ай не?

– Прошел…

– Так давай к столу.

Она уже надела кофточку, немного прихорошилась, считая неудобным садиться к столу расхристанной. Глаза ее живо поблескивали, и с лица не сходила довольная улыбка. Рада баба. Мужику рада, сегодняшнему «выходному», наметившейся перемене в жизни рада. Так чего Захару досадовать. Разве он был уверен, что с Капитолиной все так хорошо обернется? Нет, не был, лишь надеялся. Но вот наладилось же, значит, и в остальном наладится. Главное – он на воле. На воле ведь и сам себе хозяин!

Капитолина выставила не допитую вчера бутылку самогона, и Захар засомневался, стоит ли пить. Вскорости надо к председателю Якову Илину, потом – на поезд, в город, в милицию оформлять документы. Но хозяйка только посмеялась.

– Сдался тебе тот председатель! Детей с ним крестить? Опохмелись, резвей говорить станешь. А до милиции пять раз проветришься.

– И то верно, – согласился Захар.

Выходить из хаты он не торопился, решил выждать, когда сельчане разойдутся по своим делам и улица опустеет. Слишком бойкая она в эти утренние часы, потом, не напрасно же Капитолина не пошла на работу. Грех подводить бабу. Да