Люди живут семьями - Анатолий Данильченко
– И то верно, – согласился Тимофей и поглядел на сестру. – Лопату возьмем?
– Там обкопано, на Радуницу была. Пошли так.
Тимофей еще не видел могилы отца, и они с Ксюшей собирались на метелицкое кладбище. Хотелось проведать батьков вдвоем с сестрой, поговорить наедине, по-родственному. Так оно и складывалось: Демид оставался дожидаться председателя, Анюта помогала матери по дому, а Максим с Артемом, только позавтракав, убежали на улицу к друзьям-товарищам.
День выдался жарким, надо было пойти в одной рубашке, но к летней одежде никак не подходит картуз, прикрывающий стриженую голову, и Тимофей с неохотой надел пиджак. Они шли по улице рядом – брат и сестра, некогда самые уважаемые люди в Метелице, – то и дело раскланиваясь с сельчанами, отвечая на приветствия, приостанавливаясь, чтобы перекинуться словом-другим, и идти по родной деревне было приятно и немного стеснительно. Слишком уж с откровенным любопытством глядели на них, слишком широко и не все искренне улыбались. Теперь Ксюша – гостья в Метелице, и Тимофей после долгой отлучки испытывал похожее чувство. Однако это не могло пересилить их радостного возбуждения от встречи друг с другом и со знакомыми людьми, от сознания, что они снова вместе на родной земле. Яркое солнце входило в зенит, высвечивая каждую веточку в плетнях, каждую травку под заборами и их, Тимофея и Ксюши, улыбчивые лица. Тимофей понимал, что его улыбка со стороны может показаться глуповатой, серьезнел, но, поглядев на улыбающуюся сестру, снова заражался ее настроением.
У хаты председателя остановились. Яков заметил их, помахал в окно и вышел на улицу в майке, наспех заправленной под ремень. Поздоровавшись и извинившись перед Ксюшей за свой вид, он растерянно развел руками.
– А я к вам собираюсь, жена вон рубашку доглаживает. Куда это вы?
– На кладбище, проведать, – сказал Тимофей. – Мы скоро вернемся, ты иди к нам, Демид поджидает. О чем хотел с ним?..
– Коленвал нигде не достану. Так я это… подожду тогда.
– Чего ждать, – вмешалась Ксюша. – Пока договоритесь, и мы придем.
– Да вместе хотелось, я ж его не знаю.
– Ничего, чарку выпьете – найдете общий язык. Он у меня любитель этого дела.
– Я тоже не против, – усмехнулся Яков. – Ладно, шагайте, торопиться не буду.
– Оно и видно: торопишься, – в тон ему заметил Тимофей. – Солнышко макушку припекло.
– Э-э, Антипович, забыл колхозную жизнь. Председатель успел по полям набегаться. – Яков подмигнул ему и кинул озорной взгляд на Ксюшу, мол, как я братца твоего?
Они втроем весело рассмеялись.
– Гляди дождись нас, – наказал Тимофей, трогаясь дальше по улице.
Когда отошли шагов на двадцать от председательского двора, Ксюша сказала:
– Молодец Яков, не унывает. Сколько помню его – все такой. После войны в колхозе было хоть ложись да помирай, а он бодрился. И вот, вытянул. Теперь колхоз на хорошем счету.
– Может, потому и вытянул, что не унывал.
– Может. – Она помолчала. – Маковский, тот строгостью брал, а этот больше шутками да прибаутками.
Услышав имя довоенного председателя, Тимофей со стыдом вспомнил, что до сих пор так и не поинтересовался его могилой: перенесли останки на поляну, к Розалии Семеновне, или вместе их – на кладбище, или оставили на последней стоянке партизанского отряда?.. Еще в сорок четвертом – сорок пятом отец и Яков не раз говорили, что надо похоронить командира отряда с почестями, но так и не успели до ареста Тимофея.
– Ксюша, а Маковский… он что, там же или на кладбище? – спросил он и потупился, досадуя на себя: как же мог не вспомнить о Григории!
– Прося, значит, не писала?
– Да вот…
– Схоронили, все как полагается. Уже в сорок восьмом, без меня. По лесному шляху, где орешник начинается, знаешь поляну? Ну вот, там под березой вместе их и похоронили. Памятничек поставили, ограду аккуратненькую. Я была там прошлым летом.
Дальше они шли молча, думая каждый о своем.
Григория Маковского Тимофей видел в последний раз в сорок первом, когда они, узнав о приближении немцев, бежали из деревни всем миром и не успели уйти. Взвод мотоциклистов настиг их за выгоном, у самого леса. Тогда Григорий походил больше на военного, нежели на председателя колхоза: в галифе и сапогах, перепоясан широким офицерским ремнем, с наганом на боку. Таким и остался в памяти. Потом, до самой гибели командира, они общались только через связную Любу да один раз через Савелия, которого Тимофей отправил в отряд при первом удобном случае.
Все погибли. Никого не осталось. Потому и стало возможным его осуждение. Теперь для него многое прояснилось, стало понятным все то, что казалось невозможным, недоступным здравому рассудку в сорок пятом году. Хоть и с запозданием, но он понял, что случайностей в жизни не бывает. Все закономерно, имеет свое начало, первопричину и свой конец. Да-да, и конец имеет, вот в чем штука. И это вселяет уверенность, позволяет смотреть на жизнь шире и спокойнее. Любое зло имеет свой конец, бессмертно лишь добро. Вот именно: добро, потому что оно творит жизнь, а зло уничтожает. Но, к счастью, не до конца.
– Не до конца.
– Ты что-то сказал?
– Сказал?.. Нет, ничего.
Ксюша поглядела ему в глаза и, помедлив, спросила:
– Ну, как он тебе?
– Кто?
– Демид, конечно.
– Не знаю, что и сказать, – замялся Тимофей.
– Что думаешь, то и говори, я не обижусь.
Они вышли за околицу, и теперь никто из сельчан не встречался, не перебивал разговора.
– Говори, не бойся. Туман в моих глазах давно рассеялся, – усмехнулась она.
– Что можно понять в человеке, посидев с ним каких-то пару часов? Первое впечатление зачастую обманчиво.
– Ну-ну, не виляй, – подбодрила его Ксюша.
– Не понравился – вот тебе и весь сказ.
– А почему? Что не понравилось?
– Кто его знает… – пожал плечами Тимофей. – Красивый, здоровый, самолюбивый, ячества много. Не верю я таким людям. Какая-то приблатненность, нагляделся я на таких. Он, видно, считает, что если я из заключения, то и говорить со мной надо на блатном языке. Вот и подстраивается. Это глупо само по себе, и то, что подстраивается, тоже неискренне. Прямота его, этакая распахнутость кажутся мне наигранными. Есть люди, для которых эта «простецкость» – манера поведения. Многие клюют. Видишь, я с тобой откровенен, теперь ты начистоту: во многом ошибся?
– Кое в чем ошибся, но и в точку попал, – сказала Ксюша совершенно равнодушно, и это немного удивило Тимофея. – Себялюбив – это правда. Чванства тоже хватает, не говоря уже о ячестве. Блатнежи ему не занимать – его кровное, а вот насчет наигранности промахнулся. Такой он и есть.
– Слава богу,
