До последнего часа - Марина Владимировна Лебедева

Михаил бросил на него уничтожающий взгляд.

– Понял, уже ушёл, – со вздохом сказала незваная голова и скрылась за дверью.

Я нетерпеливо затеребила Михаила за рукав и напомнила:

– Я не вижу, что ты просто… Дальше-то что?

Он тряхнул головой, будто сбрасывая с себя что-то, и таинственным голосом начал:

– Чем меньше знает женщина… – а потом весело завершил: – А дальше ты в курсе.

Золушкина туфелька,

или Последнее донесение

Радуясь тому, что выдался свободный денек, я занялась стиркой. Одну партию уже прополоскала, вторую замочила. Вынесла таз с бельем во двор и приготовилась вешать. Хорошо, что тепло и к тому же ветерок – быстро должно высохнуть. Как раз ко второй партии места освободятся. Может, это покажется смешным, но вешать белье – одно из моих любимых занятий. Мне нравится располагать их на веревках, чтобы и прищепок хватило, и места. Оно потом развивается, как знамя на ветру, или если это пододеяльник, то он надувается парусом. Когда снимаешь уже сухое, оно пахнет ветром и свежестью свободы. А ветер приносит самые разные запахи, он ведь путешествует по странам и континентам.

Мое романтическое настроение нарушил Сашка. Он заскочил во двор в разгоряченном состоянии и, схватив меня за руку, чуть ли не силой потащил в дом. Я безуспешно пыталась вырваться:

– Что случилось-то? Чего ты?

– Собирайся. Командир будет ждать нас в условленном месте. Возьми с собой рюмки. Две. Нет, три. И хлеба ещё.

– Объясни, куда мы идем, зачем? Я ещё со стиркой не закончила. У меня белье замочено. И зачем три рюмки?

– Ты задаешь много вопросов. Я сам ничего не знаю. Вот встретимся вместе, тогда и обсудишь, если такая смелая, сама знаешь с кем, – пока он мне это объяснял, успел достать и хлеб, и рюмки, запихал всё это в вещмешок и закинул за спину. – Я готов.

– Как одеваться?

– Вот это уже деловой вопрос. На ноги удобную обувь, на плечи – кофтенку неприметную. Быстрей.

– Можно я хотя бы белье повешу? Закиснет ведь.

Поразмыслив немного, он согласился:

– Сам повешу. Ты одевайся быстрее.

Вскоре мы уже спешили вдвоем в сторону леса. По пути попадались патрули, но у нас были документы и пропуска, кто-то меня узнавал как медсестру из госпиталя, кто-то – как подругу Михаила. Во втором случае пропускали быстрее и без всякой проверки.

Мы свернули с дороги на проселок, потом обогнули березовую рощицу и спустились в неглубокую лощину. На одном из её склонов рос шикарный куст орешника. Когда мы подошли ближе, Сашка отодвинул ветки. За ними виднелась дверь. Это был вход в землянку, скрытую от людских глаз.

Мы вошли. Сашка зажег импровизированную лампу из снарядной гильзы. Темнота отступила. Я огляделась: помещение было маленьким. Его занимали грубо сколоченный стол с лавками с двух сторон и двухъярусная лежанка. В углу на тумбочке, сбитой из двух ящиков, стоял чайник, две алюминиевых миски с ложками и такие же кружки. Вот и вся обстановка.

Сашка вытащил из рюкзака и поставил на стол рюмки, выложил нарезанный ломтиками хлеб. Мы сели за стол и стали ждать. Михаил появился неожиданно, он возник перед нами, как призрак. Мы оба вздрогнули.

– Чего дергаетесь? Своих не признаете? – мрачно произнес командир.

Он молча разлил что-то в рюмки, на одну из них положил ломтик хлеба. Глядя на этот поминальный набор, Сашка спросил:

– Кто?

– Она… Это место наших встреч. Явка. В память о ней. Помянем?

Они молча выпили и закусили хлебом. После некоторого молчания Михаил начал говорить, вид его был мрачен:

– Она была третьим членом нашей группы. Я пока не могу назвать её имени.

Он опять замолчал. А мы не смели задавать вопросы, понимая, что ему сейчас очень тяжело говорить. Чувствовалось, что для него это большая утрата. Собравшись с духом, он продолжил:

– Её тащили по двору двое каких-то ублюдков. Сама она уже не могла идти. А эта туфелька с ноги слетела, как у Золушки… Только плохой из меня принц. – Он помолчал немного, было видно, как нервно ходят желваки на его лице. – Когда её поставили к стенке, она еле держалась на ногах. Взглянула на меня, потом перевела взгляд в сторону, чтобы не вызвать подозрений, и улыбнулась. Дала знать, что ничего от неё не добились и мы вне подозрений. Можем дальше работать.

Он опустил голову, по всему видно было, что чувствовал себя виноватым.

– Вы не представляете, каково это… смотреть и ни-че-го не делать! Я никогда таких женщин не видел. Это была цельная натура и сильная. – Он сжал кулаки добела так, что аж кости хрустнули. – Бить били. Но лицо не тронули – любовались, гады.

– На чем же она прокололась? – прервав долгое молчание, спросил Сашка.

– Она не прокололась. Её сдали.

– Кто? Найти эту сволочь и по законам военного времени привести приговор в исполнение, – горячился Сашка. – Я могу сам это сделать.

Михаил взглянул на него исподлобья и негромко осадил:

– Остынь. Не будем мы никого казнить. Парнишка один сломался на допросе. Когда маленькую сестренку привели и рассказали, что будут с ней делать. Он из-за этого сдался. Я и сам не знаю, как поступил бы на его месте в его возрасте. Он не военный… Но он назвал только её, хотя знал больше. Почему её? – уловил наши мысли. – Она уже была под наблюдением. Я говорил, что пора уходить, но ей нужно было выяснить одну важную информацию. Очень важную. Слишком близко подобрались к ней, но терять шанс было жалко. Потом же всё заново начинать. Вот нам и придется, поставленную задачу надо выполнять.

– Почему не настоял, чтобы ушла, если знал, что всё так плохо? – Сашка так кипятился, я думала, что они сейчас подерутся.

– А что я мог? Не я же ей командир, а она мне, – слабо оправдывался Михаил.

Вот это новость! Мысль о том, что над нашим командиром есть ещё кто-то более важный, потрясла. Да ещё… она. Странно. Хотела бы я посмотреть, как ему отдаёт приказы женщина в погонах, а он только и может в ответ сказать: «Есть! Так точно! Будет исполнено!» Потом я себя осекла: тут смерть рядом прошла, а мне глупости всякие в голову лезут.

– Вот что от неё осталось… – С этими словами Михаил бережно вынул из-за пазухи женскую туфлю и поставил её на стол.

Это была модельная белая туфелька с тонким каблучком. Носы были побиты, будто их швыряли о стену. Сверху остался грубый