Любовь и проклятие камня - Ульяна Подавалова-Петухова

Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 153

Но будучи чиновником, он чаще пользовался кистью, нежели клинком. Когда пришло время обучать мальчиков, наняли учителя по фехтованию. Учитель был неплох, но основную воинскую науку близнецы переняли у матери. В то время, как отец трудился во дворце, Елень, заправив юбку, гоняла мальчишек до седьмого пота, рубясь сразу с обоими. Те потом, овладев новым приемом, удивляли им своего учителя. Благодаря им она ничего не забыла. А Шиу не знал. Перед ним она была кроткой и послушной, как и любая другая жена.

Соджун же… А он уже забыл, какой была Елень до той страшной ночи. Ту, что знает он, можно уничтожить, но не сломать. Видел ее в таком виде, в котором не подобает быть госпоже. Сколько раз врачевал ее раны!? Но сердце ныло из-за пронзительных черных, как омут, глаз, в которых неприкрытой плескалась любовь. Смотрел так, будто от этого зависела его жизнь — с болью и безграничной нежностью пополам. Шиу смотрел иначе. Его взгляд, что рука, гладящая по голове. У Соджуна — крепкое объятие страстного мужчины, дарящее сладостное томление, и сердце заходилось трепетом и мукой.

Вот и сейчас сердце Елень бесновалось в груди. Она стягивала на груди полы мужского ханбока и не спускала глаз со спины капитана. Он не простит себе ее ранения. Не простит и не забудет. И больше никогда не станет тренироваться с ней, а Чжонку очень сильно проигрывает ей в мастерстве. Бой с ним — избиение младенцев. Соджун был хорошим противником, хотя может и бился в треть своих умений. Теперь и этого не будет.

Капитан тем временем застирал ханбок, стряхнул лишнюю воду и раскинул на ветке дерева. Едва он закончил, из кустов вышли дети, Сонъи и Хванге тут же бросились к матери, сидящей на покрывале. Соджун слышал, как извинялась плачущая девочка, как ее успокаивала мать, а сам встретился глазами с сыном. Тот улыбнулся тепло, словно хотел поддержать и успокоить отца, который невольно причинил вред любимой женщине. Такое может понять лишь мужчина.

«А сын-то твой вырос, капитан Ким,»— подумал Соджун и вздохнул. Как вырос его собственный ребенок он и не заметил.

Они ехали шагом. Соджун вел в поводу лошадь госпожи и бесконечно оглядывался на нее. Она всякий раз ловила его взгляд и едва заметно улыбалась побелевшими губами, стараясь скрыть боль. Да разве от капитана можно было что-то скрыть?

Дома он вынул ее из седла и отнес на руках в комнату. Елень обнимала его здоровой рукой за шею и молчала. Рана была пустяковая, но Соджун поздно вечером пришел поменять повязку. Он накладывал слой за слоем и молчал. Молчала и Елень. И лишь, когда он уже собирался уходить, она его остановила, поймав за широкий рукав.

— Вы не виноваты, — тихо сказала женщина.

— Вы…

— Да, это моя вина. Я настояла на боевых клинках…

Глаза Соджуна вспыхнули неистовым огнем, он медленно опустился перед ней на колени. Свеча осветила его искаженное мукой бледное лицо, и у Елень затрепетало сердце.

— Я чуть не убил вас, — едва владея собой, проговорил Соджун. — Вы это понимаете? Если бы… Если бы вы были менее опытной, а я бы бил чуть сильнее… Вы это понимаете?

Елень не отводила взгляда от его безумно горящих глаз. Она хотела утешить, хотела как-то успокоить, но молчала, понимая одно: он прав. Если бы она не поймала клинок крестовиной или не смогла бы сдержать удара, он бы убил ее. Прям там. На глазах у детей. Собственной рукой. И как потом с этим жить?

Она чуть привстала, пододвинулась к нему и обняла здоровой рукой. Обняла неловко, неумело, виновато. Он, почувствовав ее близость, растерялся на мгновение. Ее пальцы гладили его по затылку, дыхание касалось уха, и жилка на шее трепетала отчаянно и быстро. Сильные мужские руки скользнули по тонкому стану и опустились вновь.

— Я умру, если с вами…, — проговорил он и тяжело вздохнул.

Он перебирал в своей руке ее тонкие пальцы, гладил мозолистую ладошку и едва дышал. Закрывал глаза и вновь видел, как Елень, побелев и не в силах устоять, опускается на речную гальку, и душа сворачивалась узлом! А потому он перебирал пальцы, гладил ладошку, на которой от меча вздулись пузыри, касался их губами и молчал, и сердце замирало от страха.

Когда он вышел от госпожи, на дворе стояла глубокая ночь. Где-то в саду заливалась птица, и душа томилась от чего-то неясного и несбыточного. Соджун вдыхал ночной воздух, но сердце не желало успокаиваться, отдаваясь в висках, которые стягивала налобная повязка. Все острей становилось желание обладать. И она… Такая горячая и близкая! Своя! Весь свет считал ее наложницей, и он мечтал о близости с ней. Она снилась ему в шальных снах, она пьянила его сильней опиума! Она сводила с ума настолько, что он переставал контролировать себя, как тогда на берегу. А если бы их увидели дети? А если бы они были лишь вдвоем? Даже бой, когда звенела сталь о сталь, он слышал лишь ее горячее прерывистое дыхание, и оно, это дыхание, сводило с ума! Соджун оглянулся на покои госпожи в тот самый момент, когда там погас свет. Постоял еще минуту и пошел со двора: этой ночью он все равно не сможет уснуть…

[1] Янбаны — дворяне.

[2] Королевская семья – не дети короля, а его племянники, родственники по крови.

[3] Посолонь – вокруг.

Глава двадцать третья.

Елень шла вслед за Гаыль и Анпё по рынку. Торговцы зазывали, на разные лады расхваливая свой товар; от таверн доносился запах приправ и мяса. Слуги, идущие перед хозяйкой, о чем-то весело переговаривались, не обращая на нее внимания. Елень шла погруженная в свои мысли, а подумать было над чем. На центральной площади и кое-где на городских досках объявления она заметила листовки-указы за печатью короля. На этих листовках хангылем[1] был написан указ о возвышении в правах детей дворян от наложниц[2]. В документе оговаривалось, что теперь дети наложниц имели право посещать школу[3], могли претендовать на право сдачи экзамена на военную службу и еще целый список послаблений. Сквозь узкую щель своего покрывала Елень читала листовку, и все сильней потели ладони.

«Быть

Ознакомительная версия. Доступно 23 страниц из 153