Этруски. От мифа к истории - Александр Иосифович Немировский
Бронзовое зеркало. В центре изображены Туран, Атунис и Цирна
Атрибуты лаза непостоянны и поэтому не дают возможности судить о их функциях. Так, если на рассмотренном нами выше зеркале Меан изображена с двумя, по-видимому, дубовыми листьями, то на рисунках других зеркал она представлена с диадемой или венком в руках, на третьих – с алебастром и булавкой. Это не позволяет считать Меан параллелью римской богини Виктории, как предложил Э. Феттер [367, с. 199].
Кроме тех лаз, с которыми мы познакомились на эрмитажном зеркале, есть и другие, также имеющие индивидуальные имена: Resua, Sitmica, Snenath, Thalna, Thimrae, Vecuvia, Zihterepus, Zipna, Vanth. При этом в одних случаях лазы имеют мужской облик, в других – женский. Если одни исследователи склонны приписывать эту неопределенность ошибкам художников, то другие, и в первую очередь Дж. Джильоли, объясняют ее тем, что лазы – персонификация не различаемых по каким-либо признакам сил природы и абстрактных понятий [204, с. 771 и сл.].
В подтверждение тезиса Дж. Джильоли можно указать на римскую параллель. Римляне почитали numina, т. е. множества божеств: пенатов, ларов, семонов, манов, гениев, камен и др. [62, с. 28 и сл.]. Все это общие понятия либо сверхъестественные силы, принимаемые религиозным сознанием за отдельные существа, связанные с какой-либо сферой человеческой жизни. Римским множествам еще в большей мере, чем этрусским лазам, свойственна неопределенность пола, о чем свидетельствует римская культовая формула: «либо богу, либо богине, под чьим покровительством находится это место». Таким образом, правильнее будет не искать в этрусских лазах индивидуальных демонов, а понимать их как совокупность сил, покровительствующих вполне определенным сферам природы и человеческого бытия. Этому предположению не противоречит наличие на этрусских памятниках изображения одного мужского или женского персонажа – Ахунану или Тимрэ. Они, очевидно, мыслились как представительница или представитель не различаемых по родовым окончаниям множеств.
Если точный перевод обозначений лаз на уровне современных знаний этрусского языка затруднителен, то в некоторых случаях возможно соотнесение между лазами и сферами, которым они покровительствовали. Так, к демонам рождения, должно быть, принадлежали thalna, присутствующие в сценах появления на свет Менрвы и Фуфлунса. Лингвисты сопоставили основу thai в теониме thalna с греческим phallos, албанским dal («восходить»), общеиндоевропейским *dhal («цвести»). Как thalna могут быть поняты и многочисленные скульптурные и живописные изображения раскрывающихся бутонов или почек, несущих одновременно фаллическую символику в этрусских погребениях. В свою очередь, и античная традиция засвидетельствовала существование демонов рождения в этрусских преданиях о Гении как отце этрусского героя Тага и в связанных с этрусской средой легендах о появлении в огне очага фаллоса, предвещавшего рождение Мастарны (Сервия Туллия), а также сына Тархетия.
Погребальная урна из Кьюси с изображением сцены смерти и демонов смерти
Лаза Алпан, о которой шла речь выше, может быть отождествлена с римскими албионами, почитавшимися, согласно Павлу, в священной роще на правом берегу Тибра, т. е. на этрусской территории [Paul., с. 4 М]. Павел связывал албионов с принесением им в жертву белой коровы (alba bos), по обыкновению античных этимологизаторов объясняя слово чуждой латинскому языку лексики из латинского языка. Но белая корова – это элемент культа, позволяющий видеть в Алпан лаз, не имеющих отношения к подземному миру (в этом случае приносилась бы черная корова) и скорее всего принадлежащих к верхнему миру богов. В пользу этого предположения говорит то, что Алпан никогда не изображается с диптихом – атрибутом смерти, не присутствует в сценах погребения. Атрибуты Алпан – листья и венок – подтверждают римскую параллель почитания албионов в священной роще. Алебастр в руках Алпан не дает оснований приписать им иное значение, поскольку этот сосуд, играющий в греческом мире определенную роль в погребальном культе, в этрусских памятниках появляется наряду с головной булавкой и другими предметами женского украшения.
Демонами смерти, безусловно, являются лазы Leinth и Lanth. Leinth происходит от этрусского глагола lein («умирать, разлучаться») [306, с. 282]. Vanth изображаются в сопровождении демонов смерти Хару и Тухулхи, часто с атрибутами смерти.
Группа этрусских лазов, характеризующаяся такими атрибутами, как свиток или диптих, получила в специальной литературе условное обозначение «пишущие демоны». Вокруг них развернулись оживленные дискуссии, говорящие об отсутствии единства в понимании этого этрусского религиозного феномена.
Ф. Веге усмотрел в иконографии «пишущих демонов» орфико-пифагорейское влияние. Свитки и диптихи он сопоставлял с египетской «Книгой мертвых» [373, с. 45 и сл.]. Ф. Зелинский, поддержавший мнение Ф. Веге о развитости этрусской религиозно-этической концепции, связал этрусские свитки и диптихи не с египетским и не с орфико-пифагорейским религиозным учением, а с греческим наследием классического периода [383, с. 188].
К выяснению смысла свитка или диптиха в руках «пишущих демонов» обратился Мессершмидт [258, с. 60 и сл.]. По его мнению, они не связаны с этико-религиозными представлениями – орфико-пифагорейскими, египетскими или греческими. Это атрибут, указывающий на функцию «пишущих демонов» как вестников смерти или исполнителей «распоряжения» о ней. Аргументируя свой взгляд на свитки и диптихи «пишущих демонов», Ф. Мессершмидт отмечал, что, в том случае, когда на них имелся какой-либо текст, это было или имя демона, или надпись строительного характера. Но ни то, ни другое не относится к сложным этико-религиозным представлениям.
Ванф. Бронзовая статуэтка из Кампании. Третья четверть V в. до н. э. Лондон. Британский музей
Концепцию Ф. Веге в настоящее время поддерживает Е.В. Мавлеев [48, с. 88 и сл.]. По его мнению, свитки – это своеобразные документы, открывавшие усопшим дорогу в преисподнюю. Рассматривая вопрос о происхождении этрусских представлений о свитках, диптихах и «пишущих демонах», Е.В. Мавлеев согласен с мнением Ф. Веге о роли орфико-пифагорейских сект в распространении переднеазиатских этико-мифологических идей, допуская в то же время возможность непосредственного египетского влияния на этрусскую религию.
Мы считаем, что этрусская религия не носила строго утилитарного характера и наряду со жреческими правилами отражала богатую творческую фантазию народа. Поэтому, возможно, свитки и диптихи в руках «пишущих демонов» свидетельствуют о той роли, которую играли в этрусской религии книги «этрусской дисциплины». Имеются серьезные возражения и против роли орфико-пифагорейских сект и тем более прямого египетского влияния на этрусскую религию.
Герои этрусских мифов. Отсутствие этрусских литературных источников, подобных поэмам Гомера или трагедиям Эсхила, лишило нас
