Журавли над полем - Владимир Васильевич Киреев
Я посмотрел на швы по стыкам лодки. Они от старости протерлись и шипели, как змеи, со всех сторон.
Видя мое волнение, Анатолий успокоил:
– Не боись! Насос в лодке, подкачаем, если что.
– А если лопнет?
– Не должна! Я на ней пятый год плаваю. Держит.
– Так и нагрузили ее сегодня, слава богу, мы ведь с тобой не из худеньких.
Но все закончилось хорошо, и мы благополучно причалили к вязкому болотистому берегу.
– Да, – огляделся я вокруг, – дров-то негусто. На гору придется идти.
Склон горы, до которого было метров двести, горел желтыми огнями кашкары, на небе ни одного облака, да и не небо это – чистый ультрамарин, а воздух сырой с терпким запахом цветущих трав – целебнее, чем бальзам. Берега на Малом озере травянисты, пологи, заболочены и не везде доступны рыболовам. Повсюду текут ручьи. Один еле слезится среди травы и кочек, другой бежит быстро и говорливо, третий промыл себе русло и уже шумит вовсю, торопясь влиться в озеро. Здесь так же, как и на Большом, гнездятся утки, изредка покрякивая в зарослях сухого камыша. На ровной глади воды идут во все стороны круги от поднявшейся со дна рыбы.
Поставили сеть возле впадающего ручья и, взяв удочки, стали бросать поближе к течению. Анатолий привык ловить на червей, а я, как всегда, на обманку.
Через час он выловил с десяток хариусов, мне же удалась только половина его улова. Вытаскивая очередную рыбу, он громко смеялся:
– Червячок-то надежнее, хариус – дурак, что ли, мушку хватать, когда натурпродукт есть?
Проверили сеть, там тоже запуталось несколько рыб.
Хариус на Малом озере весь одного размера, как говорят рыбаки, «калиброванный».
– Слушай, – сказал я, вглядываясь в меркнущие очертания берега, – уже темнеет, пора к табору подаваться, а то потом в темноте не проберемся.
– Так ведь еще рыба ловится. Куда идти? Не бросишь же, и так три дня там отсидели впустую, – возмутился он.
– Хорошо. Пусть будет так.
Взяв несколько рыбок, я пожарил их на углях. Вкусное, жирное мясо утолило голод.
Стемнело. Развели костер. Подул холодный, порывистый ветер.
На удочки давно перестало браться, и мы через каждые полчаса проверяли сеть, пока и в ней не опустело.
– Сколько времени у нас набежало? – не унывая, спросил напарник.
Я глянул на часы, они показывали половину второго.
– Пошли к горе, костер разведем, с ночлегом определимся, а то по такой темноте много не находишь, – рассудил Анатолий.
Обшарив фонарем склон горы, нашли поваленную сухую кедру. Обломали сучья, подожгли посередине ствола. Огонь ярко вспыхнул, пожирая сухие ветки.
Недалеко лежала еще одна кедра. Я быстро, стараясь согреться, обломал у нее вершину и положил про запас.
Анатолий принес охапку пихтовых лапок и бросил их возле костра. Погрел над пламенем руки, сел на хвою и облокотился на сук лежащего дерева:
– Ложись. Что ты носишься?
– Куда? – разозлился я.
– Рядом и обустраивайся, – зевая, проговорил он.
Я натаскал кучу лапок, постелил рядом с ним и присел. В то время как лицо и грудь горели от пламени, спина мерзла от леденящего ветра.
Я повернулся спиной к костру, через некоторое время спину зажгло теплом костра, а в груди похолодело. Не понимая, что делать и как ночевать, я поглядел на Анатолия. Закрыв кепкой глаза, он безмятежно спал.
– «Ни хрена себе дает», – подумал я, подбрасывая сучья и в без того жаркий костер. Небо было ясное, Большая Медведица с вечера успела повернуться ковшом к востоку, опустив ручку вниз, а кресло Кассиопеи стояло, чуть покачиваясь на ветвях дерева. Ветер дул прямо от Полярной звезды. Сверкающий Сириус резал глаза своим стальным блеском. Я смотрел на небо, потрясенный полной отчужденностью этой живущей своей жизнью бездны, этого огромного пространства, обнимающего погруженное во мрак полушарие Земли, ко всему людскому. Люди со своими заботами, радостями и распрями как будто и не существуют в этом слаженном механизме.
Вскоре сон сморил меня, и я повалился на пихтовые ветки.
Проснулся от леденящего холода в груди. Что-то неприятно давило. Было темно, костер потух, светясь обугленными головешками и требуя новых сучьев.
Я прошел по лесу, насобирал всего, что попадалось под руку в тусклом свете фонаря. Вернулся к своему лежбищу. В темноте стал шарить руками у потухшего костра, собирая обгорелые сучья. Затрещала, задымилась сухая хвоя, и вскоре костерок дохнул теплом.
Я набросал в разгорающееся пламя последнее, что горело, и поглядел на напарника. Тот проснулся, поднял кепку и недоуменно посмотрел на меня:
– Потух, что ли?
– Конечно. Да и дрова закончились.
– Хватит! Я вроде бы и не замерз. – И с этими словами, опустив голову, громко засопел.
Спать на земле не хотелось. Я присел на ствол кедры, сложил руки на груди и сжался в комок, подняв колени.
Из одежды на мне были болотные сапоги с промокшими за день портянками, рабочие брюки со штормовкой, надетой поверх байковой рубашки. Голова согревалась вязаной спортивной шапкой.
Порывистый ветер не утихал и шумел, шумел, заблудившись в лохматых макушках деревьев.
Не помню, как уснул. Проснулся снова от холода, костер опять «просил» дров, а их не было.
Но я увидел светлеющий край неба на востоке. Встал, чтобы разбудить напарника.
– А я не сплю, – зевнул он. – Какой тут сон – сидя покемарил маленько.
– Не замерз? – стуча зубами, спросил я.
– Немного.
– Пошли к табору, я больше не могу.
– Пошли, – согласился тот.
Мы спустились к озеру.
– Ты куда?
Я оглянулся:
– Как куда? На табор.
– Поплыли на лодке, что ноги попусту бить.
– На ней днем страшно, а ночью вообще ужас.
– Быстрее будет, чем обходить такой круг.
Мне уже было все равно. Подошли к спущенной лодке. Разогреваясь, я быстро накачал два отсека. И хотя небо посветлело, между гор внизу стояла темнота. Птицы давно проснулись и славили занимающуюся зарю. Постепенно темнота начала рассеиваться, и мы уже хорошо различали лица друг друга. Спустили на воду лодку.
Подплывали к середине, над озером стоял густой туман, и берегов не было видно. Анатолий усердно греб сзади, пыхтя мне в спину. Я с ужасом смотрел на шипящие по швам баллоны и свинцовую ледяную воду. В одно лишь мгновение вылетает воздух из баллона, и все, из этой воды в болотных сапогах не выплыть, и на помощь никто, даже медведь, не прибежит.
Вскоре показался берег. Подплыли к нему, выяснилось, что мы сильно ушли влево. Поплыли вдоль берега и вскоре дошли до знакомой нам бухточки, заросшей осокой, от которой вчера отплывали.
Через лес не пошли, двинулись
