Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте

собою только мать мою да Лидию да того или другого барона либо секретаря, в каких бы они ролях ни являлись – в княжеских или мужицких, – и я решительно понять не могла, как это они хотят меня уверить в том, что они себя хорошо или дурно чувствуют, что они влюблены или равнодушны, скупы или щедры, между тем как я большей частью бывала убеждена в противном. Вот почему я очень редко и оставалась между зрителями – обыкновенно я зажигала им свечи, чтобы хоть что-нибудь делать, заботилась об ужине, а на другое утро, так как они вставали поздно, занималась уборкой их гардероба, который они с вечера оставляли набросанным в кучу.

Матери моей эта деятельность моя казалась совершенно правильною, но это все же не способствовало тому, чтобы она меня хоть сколько-нибудь полюбила. Она меня презирала, и я очень хорошо знаю, что она много раз повторяла с досадою: «Если бы мать способна была к таким же сомнениям относительно ее, какие могут быть у отца, то эту девчонку едва ли бы кто-нибудь мог принять за дочь мою». Я не могу отрицать, что ее обращение мало-помалу совсем оттолкнуло меня от нее, – я стала смотреть на ее действия как на действия чуждого мне человека, и так как я уже успела привыкнуть к зоркому наблюдению за прислугой (в этом-то и заключается вся сила домоводства), то мне невольно бросились в глаза и отношения моей матери к окружавшему ее обществу. Заметно было, что она не на всех мужчин смотрела одинаково. Я стала ближе наблюдать за нею и вскоре заметила, что Лидия была ее доверенной и при этом случае сама успела ближе ознакомиться с той страстью, которую с самой ранней юности так часто пришлось ей представлять на сцене. Я знала обо всех их свиданиях, но молчала, боясь опечалить отца, однако же я была наконец вынуждена сказать ему все, потому что многое мать моя не могла предпринять иначе, как при помощи подкупа прислуги. Прислуга вследствие этого начала меня выводить из терпения: небрежно исполняла приказания отца, а моих и вовсе не исполняла. Отсюда проистекали беспорядки, невыносимые для меня. Я все открыла отцу и стала ему жаловаться. Он выслушал меня спокойно.

– Милое дитя, – сказал он, наконец, с улыбкой, – ведь я все знаю. Будь спокойна, переноси все это с терпением и помни, что я терплю все это только для тебя…

Но я не могла успокоиться: у меня не хватало терпения. Я втихомолку бранила отца и думаю, что ему ни из-за каких причин не следовало бы терпеть у себя в доме что-нибудь подобное. Я настаивала на порядке и решилась дать делу самый крутой оборот. Мать моя была богата сама по себе, но истрачивала гораздо более, чем бы следовало, и это-то приводило, как я могла заметить, к некоторым объяснениям между родителями. Долго оставалось все в том же положении, пока страсти моей матери сами не привели к чему-то вроде развязки.

Первый любовник ее самым явным образом оказался ей неверен; и ее дом, весь околоток и все общественные отношения вследствие этого ей опротивели. Она вздумала переехать в другое имение свое – там показалось ей слишком пусто, она переселилась в город, но там она не могла иметь значения. Уж не знаю, что именно в это время произошло между нею и отцом моим, – довольно того, что он решился, под известными условиями, которые остались мне неизвестны, дать ей свое согласие на путешествие в южную Францию, которое ей вздумалось предпринять.

И вот мы стали свободны и зажили как в раю. Я даже думаю, что отец мой ничего не потерял, откупившись от присутствия моей матери значительною суммою. Вся лишняя прислуга была отослана, и счастье, казалось, благоприятствовало нашему хозяйству: несколько лет сряду были урожаи, и все удавалось нам по желанию нашему. Но, к сожалению, это веселое состояние продолжалось недолго: отец совершенно неожиданно поражен был ударом, вследствие которого отнялась у него правая сторона, и он стал очень дурно говорить. Приходилось угадывать то, чего он желал, ибо он никак не мог произнести то слово, которое приходило ему в голову, поэтому мне очень тяжелы были минуты, в которые он непременно хотел оставаться со мной наедине: он энергическим жестом приказывал всем удалиться, а когда мы оставались одни, был не в состоянии произнести то слово, которое ему хотелось выговорить. Нетерпение и досада его доходили до крайности, и его состояние печалило меня до глубины души. Мне казалось несомненным, что он хотел поверить мне что-то, касавшееся преимущественно меня. Как сильно желала я именно это узнать! Все остальное я умела прочесть в глазах его, но тут все усилия мои были напрасны – даже и глаза ничего не могли открыть мне! Мне только то и было ясно, что он ничего не хочет, ничего не желает, а только силится открыть мне какую-то тайну, которую я, к сожалению, никак не могла узнать. Между тем удар повторился, он вследствие его сделался совершенно тупым и бессмысленным, а вскоре после того и умер.

Не знаю, почему именно у меня утвердилась в голове мысль, что он где-то припрятал сокровище, которое хотел по смерти своей предоставить мне, а не матери… Уже и при жизни его я стала искать этого сокровища, но ничего не нашла, – по смерти его все было опечатано. Я написала моей матери о смерти отца и предложила ей оставить меня в доме как управительницу; она не приняла этого предложения, и я должна была выехать из имения. Явилось и завещание, на основании которого она назначалась полною госпожою всего отцовского состояния, и я на время всей ее жизни должна была у ней оставаться в подчинении. Тут только поняла я знаки отца моего; я пожалела его, когда увидела, что он был настолько слаб, что и после смерти мог быть несправедлив ко мне. Многие из друзей моих утверждали даже, что это распоряжение его было равносильно лишению меня всякого наследства, и требовали, чтобы я протестовала против завещания, на что я, однако же, не могла решиться: я слишком высоко почитала память отца моего, я доверилась судьбе, доверилась себе самой.

Я постоянно находилась в самых лучших сношениях с одной дамой – нашей соседкой, богатой помещицей. Она с удовольствием взяла меня к себе, и я без труда взяла в руки ее хозяйство. Она вела очень правильную жизнь, любила во всем порядок, и я верой и правдой помогала ей