Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте
Хоть вечернее солнце и било мне прямо в глаза, я все же успел заметить, что она чем-то была занята около изгороди, которая ее едва прикрывала. Мне казалось, что я узнал в ней мою прежнюю милую. Подъехав к ней, я приостановился не без волнения. Мне не слишком ясно были видны черты ее лица, загражденного от взоров моих несколькими ветвями диких розанов, которые взад и вперед покачивались от легкого ветерка. Я с ней заговорил и спросил, как ей живется. Она мне вполголоса отвечала: «Очень хорошо». А я между тем заметил, что около нее за изгородью какой-то ребенок был занят собиранием цветов, и, воспользовавшись этим, спросил ее, где же остальные дети ее. «Это не мой ребенок, – сказала она, – мне еще было бы слишком рано».
И в это время я увидел совершенно ясно лицо ее из-за ветвей и сам не знал, что сказать об этом отрадном явлении. То была и не была моя милая – пожалуй, помоложе, покрасивее немножко, чем лет десять назад…
«Да разве вы не дочь фермера?» – сказал я в смущении. «Нет, – отвечала она. – Я ее двоюродная сестра». – «Но вы ужасно друг на друга похожи», – заметил я. «Это все говорят, кто только видел ее лет десять назад».
Я продолжал ее обо многом расспрашивать, моя ошибка была мне очень приятна, хоть я и тотчас догадался, что ошибся. Я не мог оторваться от стоявшего предо мною живого образа моего прежнего блаженства, а между тем ребенок от нее отошел и направился за цветами к пруду. Она со мной распрощалась и пошла за ребенком, а я между тем все же узнал, что моя прежняя возлюбленная действительно находится в доме отца, и на обратном пути меня все занимали вопросы о том, она ли или ее двоюродная сестра унесла в дом ребенка, опасаясь лошадей. Я несколько раз возобновлял в своей памяти всю историю моей любви и, право, не знаю, что бы могло подействовать на меня приятнее этих воспоминаний. Однако же я чувствую, что еще не совсем оправился от болезни, и стану просить доктора, чтобы он поскорее избавил меня от подобного болезненного настроения.
С интимными рассказами о приятных любовных историях бывает обыкновенно решительно то же, что с историями о привидениях: как кто-нибудь одну рассказал, так уж вслед за ней и пошли пересказываться одна за другой остальные.
И в нашем маленьком кружке нашлось кое-что порассказать по этой части. Более всех рассказывал Лотарио, все истории Ярно носили на себе особый, чрезвычайно оригинальный характер, а что мог рассказать Вильгельм, мы уж знаем. Он более всего опасался, чтобы ему не напомнили его истории с графиней, но никто даже отдаленнейшим образом не намекнул на нее.
– Да, – сказал Лотарио, – ничто не может быть приятнее того ощущения, когда сердце после равнодушного перерыва снова открывается для любви и избирает себе какой-нибудь новый предмет ее, – а все же я бы готов навек отказаться от этого счастья, если бы только судьбе угодно было соединить меня с Терезой. Мы ведь не всегда остаемся юношами, да и ребятами нам тоже не приходится быть постоянно. Человеку, знающему свет, знающему, что именно ему следует делать, чего он может ожидать и надеяться, – что может быть приятнее, как найти супругу, которая постоянно действует с ним заодно и которая все ему умеет подготовить, которой деятельность обращается на все, по необходимости оставленное им без внимания, которая всюду вносит свой труд и заботу, между тем как его деятельность способна идти только одним уже известным путем! О, каким блаженством представлял я мое существование с Терезой! – не блаженством мечтательного счастья, но блаженством действительной жизни на земле. Она бы в мое счастье внесла строгий порядок, она бы ободряла меня в несчастии, она бы принесла мне с собою и душу, способную постигать величайшее и побуждать к нему. О, с каким наслаждением видел я в ней предрасположение к тому, что в полном развитии своем поражает нас изумлением, когда мы встречаемся в истории с типами женщин, которые кажутся нам далеко выше всех мужских типов, – к способности ясного познавания подробностей, необычайной находчивости во всех случаях жизни, правильному отношению к частностям, вследствие которого и целое так легко и просто им дается, хоть они, по-видимому, никогда об этом и не думают. Я думаю, – продолжил он, с улыбкой обращаясь к Вильгельму, – что вы простите мне, если я скажу вам, что Тереза отвлекла меня от Аврелии: с Терезою я мог надеяться на счастливое будущее, между тем как с Аврелией нельзя было и на один час поручиться за свое счастье.
– Не отрицаю того, – сказал Вильгельм, – что я прибыл сюда сильно вооруженный против вас и что даже намеревался очень строго порицать вас за отношения ваши к Аврелии.
– Они и заслуживают порицания, – сказал Лотарио. – Мне бы не следовало дружбу с нею менять на любовь, я не должен был поддаваться вместо простого уважения к ней такой склонности, которую она, собственно говоря, не могла ни возбудить, ни поддержать. О! Она не была мила в своей любви, а это величайшее из несчастий, какие могут постигнуть женщину.
– Пусть так! – сказал Вильгельм. – Мы не всегда можем избегнуть того, что достойно порицания, не можем избегнуть и того, чтобы наши чувства и действия каким-нибудь странным образом не уклонились от своего естественного и истинного направления, но есть обязанности, о которых нам никогда бы не следовало забывать. Прах моей подруги давно успокоился. Не вступая в спор, не порицая друг друга, бросим на могилу ее цветы сожаления. Но скажите же, пожалуйста, почему рядом с могилою, в которой покоится мать, вы не обращаете внимания на ребенка, на сына, который бы каждого способен был порадовать и который, по-видимому, совершенно покинут вами? Как можете вы при вашей нежности и чистоте чувства отвергать в себе чувства отца? Ведь во все это время вы даже и не вспомнили о том милом существе, о котором так много мог я вам рассказать приятного!
– О ком это вы говорите? – спросил Лотарио. – Я вас не понимаю.
– Да о ком же, как не о вашем сыне, о сыне Аврелии,
