Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте
Дети вскочили и бросились навстречу новоприбывшему; он обнял их нежно и подвел к старухе.
– Не ты ли, – сказал Вильгельм, – обращаясь к ней, – привела этого ребенка к Аврелии?
Она подняла голову от работы и повернулась к нему лицом. Свет упал на лицо ее, и он в ужасе отступил от нее на несколько шагов: пред ним была старая Барбара.
– А где же Марьянна? – воскликнул он.
– Далеко отсюда, – отвечала старуха.
– И Феликс…
– Сын этой несчастной, которая слишком нежно умела любить. Желаю вам никогда не испытать того, что вы нас заставили перенести! Пусть то сокровище, которое я вам теперь передаю, осчастливит вас настолько же, насколько нас оно сделало несчастными!
Она встала и хотела уйти. Вильгельм удержал ее.
– Я не убежать от вас хочу, – сказала она. – Пустите меня, и я принесу вам такой документ, который и обрадует вас, и опечалит.
Она удалилась, а Вильгельм с радостью и опасением посмотрел на мальчика; он еще не смел присвоить себе этого ребенка.
– Да, он твой! Твой! – воскликнула Миньона и прижала ребенка к колену Вильгельма.
Пришла старуха и подала ему письмо.
– Здесь заключаются последние слова Марьянны, – сказала она.
– Так она умерла! – воскликнул он.
– Умерла, – сказала старуха. – О, если бы я могла избавить вас от всех упреков!
Изумленный и смущенный, Вильгельм сорвал печать, но едва пробежал первые строки письма, как его уже охватила страшная горечь. Письмо выпало из рук его, он бросился на скамью и пролежал на ней некоторое время. Миньона засуетилась около него. Между тем Феликс поднял письмо и до тех пор приставал к своей подруге, пока она не уступила, не склонилась к нему и не прочла. Феликс повторял за нею каждое слово, и Вильгельм вынужден был дважды прослушать:
«Если этот листок когда-нибудь дойдет до тебя, то пожалей о своей несчастной милой! Любовь твоя ее убила. Мальчик, которого рождение мне суждено пережить лишь несколькими днями, – твой сын. Умираю, верная тебе, как бы внешние обстоятельства ни свидетельствовали против меня. Утратив тебя, я все утратила, что могло меня привязывать к жизни. Умираю довольная, так как меня уверяют, что ребенок родился здоровый и будет жить. Выслушай старую Барбару, прости ей, будь счастлив и не забывай меня!»
Что за грустное письмо и что за загадочность выражений в нем! Содержание его только теперь стало ясно Вильгельму, когда дети, по складам и запинаясь на каждом слове, перечли его.
– Вот он вам! Возьмите его! – воскликнула старуха, не давши ему даже и оправиться от волнения. – Благодарите небо за то, что после утраты такой прекрасной девушки вам еще остался такой прекрасный ребенок на утешение! Вы будете вне себя от горести, когда узнаете, как бедная Марьянна до конца оставалась вам верна, но она стала потом несчастлива, и скольким она для вас пожертвовала!
– Дай же мне, – сказал Вильгельм, – дай мне сразу выпить до дна чашу радости и горя! Убеди меня, докажи мне, что она была честной девушкой, что она заслуживала и любовь мою, и уважение, и затем предоставь меня моим сокрушениям о незаменимой потере.
– Теперь не время, – сказала старуха. – У меня есть дело, да я бы и не хотела, чтобы нас видели вместе. Пусть останется покамест между нами тайною то, что Феликс ваш сын: меня бы вся труппа осыпала упреками за то, что я так долго никому не открывала эту тайну. Миньона нас не выдаст, она добра и неболтлива.
– Я давно это знала да никому не сказала, – отвечала Миньона.
– Как так? – воскликнула старуха.
– Откуда же узнала ты? – спросил Вильгельм.
– Мне привидение сказало это.
– Где же и когда?
– А в беседке, когда старик вынул нож, оно закричало мне: «Позовите его отца!» – и тогда ты пришел мне на память.
– Да кто же закричал-то?
– Не знаю. И голова, и сердце были у меня так смущены от испуга, я дрожала и молилась – тогда-то и закричал мне это кто-то, и я поняла.
Вильгельм прижал ее к сердцу, поручил ей Феликса и удалился. Только тут заметил он, что она стала и бледнее, и похудела с тех пор, как они расстались.
Из знакомых своих он прежде всего отыскал госпожу Мелина. Она приветствовала его очень дружелюбно.
– О, – воскликнула она, – если бы вы могли все найти у нас в том виде, до какого вы хотели довести наш театр!
– Я не только сомневаюсь в этом, – сказал Вильгельм, – но даже и не ожидаю ничего подобного. Сознайтесь, ведь уж тут приняты все меры, чтобы обойтись без меня!
– Вольно же вам было уезжать! – отвечала его приятельница.
– Да ведь нельзя же заранее, прежде нежели опыт не просветит нас, сознавать, что без нас могут обойтись. Ведь мы же все считаем себя такими важными особами! Нам так и кажется, что мы одни способны оживить тот круг, среди которого живем и действуем. Мы воображаем себе, что, не будь нас, в нем остановились бы и жизнь, и питанье, и дыханье, а между тем пробел, который мы оставляем по себе в отсутствии, едва заметен – так быстро замещается он кем-нибудь другим, так часто на место нас является кто-нибудь и лучше, и приятнее.
– А на страдания друзей наших мы и внимания не обращаем?
– Да и друзья наши также хорошо делают, если не теряются без нас и если говорят себе: «Действуй там, где ты теперь находишься и думаешь остаться, делай все возможное, и пусть время твое проходит легко и весело!».
Расспрашивая далее, Вильгельм нашел то, что предполагал: опера оказалась уж устроенною и привлекала к себе все внимание публики. Его роли, в отсутствии, были исполняемы Лаэртом и Горацио[71], и оба они гораздо более заслуживали одобрения со стороны публики, нежели когда-либо случалось заслуживать ему.
Вошел Лаэрт, и г-жа Мелина воскликнула:
– Посмотрите-ка вы на этого счастливца, который скоро будет капиталистом и бог весть чем еще!
Вильгельм его обнял и ощупал у
