Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте
– Не тебе считаться с нами! – воскликнул чей-то голос. – Ты теперь спасен и уже стоишь на пути к своей цели. Тебе не придется раскаиваться ни в одной из твоих глупостей, и ни об одной из них ты не вспомнишь с сожалением – трудно себе и представить участь счастливее этой.
Занавес распахнулся перед Вильгельмом: в отверстии рамы в полном вооружении явился старый датский король.
– Я – дух твоего отца, – сказал он, – и ухожу отсюда утешенный, так как желания мои по отношению к тебе сбылись еще гораздо лучше, нежели я и сам мог того ожидать. На крутизну только обходом и можно взобраться, и только по равнине прямые пути ведут от одного места до другого. Прощай же и вспоминай обо мне, если сумеешь употребить в пользу то, что я для тебя приготовил!
Вильгельм был очень тронут. Ему казалось, что он слышит голос отца своего, но он сознавал, что это невозможно; и действительность, и воспоминание – все перепуталось в голове его.
Немного спустя вышел аббат и сел за зеленый стол.
– Подите сюда! – сказал он своему удивленному другу. Тот подошел и взошел по ступенькам.
На ковре, покрывавшем стол, лежал небольшой сверток.
– Тут для вас написано поучение! – сказал аббат. – Усвойте его себе всем сердцем вашим: содержание его очень важно!
Вильгельм взял сверток, развернул и прочитал:
ПОУЧЕНИЕ
Искусство продолжительно, жизнь коротка, суждения трудны, представляющийся случай мимолетен[72]. Действовать легко, думать очень трудно, действовать по обдуманному плану неловко. Всякое начало радостно, порог есть место ожиданий. Мальчик изумляется, он решается на что-либо под влиянием впечатления, он учится резвясь и играя, и важное незаметно для него наступает… Нам прирождена способность к подражанию, но чему именно должны мы подражать, это бывает очень трудно узнать. Редко встречается в жизни превосходное, еще реже оценивается оно нами по достоинству. Нас привлекает обыкновенно высота, а не те ступени, которые к ней ведут; охотно идем мы и по равнине, если видим впереди вершину. Только известной части искусства можно бывает научиться, художник всецело объемлет его. Кто знаком с искусством лишь наполовину, тот вечно заблуждается, хоть и много говорит, кто обладает искусством вполне, тот стремится только действовать и говорит обыкновенно или редко, или не сразу. Первые ничего не скрывают и силы никакой не носят в себе, ученье их подобно испеченному хлебу, который вкусен и сытен только на один день, но муки сеять нельзя, точно так же как и семян нельзя молоть. Хороши слова, но они не лучшее изо всего: лучшее трудно бывает объяснить словами. Дух, служащий основою всех наших действий, – вот что выше всего. Только дух способен бывает усвоить себе действие и воспроизвести его. Никто, поступая правильно, не сознает того, что делает; но мы все очень хорошо знаем несправедливости наши. Кто действует только посредством внешних знаков, тот либо педант, либо обманщик, либо колпак. Много бывает таких; им хорошо, когда они вместе. Болтовней своей они отталкивают от себя ученика, а упорная посредственность их способна отпугнуть от них самых лучших. Учение истинного художника открывает нам внутренний смысл предметов, ибо там, где недостает у них слов, за них говорит самое дело. Истинный ученик поучается развивать неизвестное из известного и этим путем приближается к своему учителю.
– Довольно покамест! – сказал аббат. – Остальное в свое время! Теперь ступайте и осмотрите эти шкапы.
Вильгельм подошел к шкапам и стал читать надписи на свитках. С изумлением увидел он там «Годы ученья Лотарио», «Годы ученья Ярно» и свои собственные «Годы ученья»; все это было составлено в один ряд с «Годами ученья» многих других, которых имена были ему неизвестны.
– Могу ли я надеяться, что мне позволено будет заглянуть в эти свитки?
– Для вас теперь здесь ничто не может оставаться тайною.
– Могу я задать вам вопрос?
– Несомненно! И можете рассчитывать на решительный ответ, если вопрос ваш касается обстоятельства, которое вам близко к сердцу и должно быть близко.
– Ну хорошо же! Так скажите же мне вы, странные и мудрые люди, взглядом своим проникающие столько тайн, скажите же мне: точно ли Феликс – мой сын?!
– Как хорошо, что вы именно об этом нас спросили! – воскликнул аббат, радостно потирая руки. – Феликс действительно ваш сын. Клянусь вам святейшими тайнами нашими: Феликс ваш сын. А по своему настроению нравственному покойная мать его не была недостойна вас. Примите же этого милого ребенка из наших рук! Обернитесь и будьте смело счастливы!
Вильгельм услыхал за собою шорох. Он обернулся и увидел, что из-под ковра входной двери плутовато выглядывает детское личико; то был Феликс. Мальчик тотчас же спрятался, когда увидел, что его заметили.
– Выходи! – крикнул ему аббат.
Он выбежал из своей засады – отец бросился ему навстречу, взял его на руки и прижал к сердцу.
– Да, я чувствую теперь, – воскликнул он, – что ты – мой! Откуда это ты взялся, милый мой, именно теперь, в эту минуту?
– Не спрашивайте! – сказал аббат. – Поздравляю тебя, юноша! Твои ученические годы миновали, природа дала тебе выпускное свидетельство.
Книга восьмая
Глава I
Феликс побежал в сад, Вильгельм с восторгом последовал за ним. Прекраснейшее утро придавало каждому предмету новые прелести, и Вильгельм вкушал лучшее мгновение своей жизни. Феликс являлся для него чем-то новым в этом вольном и прекрасном свете, и самому Вильгельму не менее новыми казались и все те предметы, о которых малютка беспрестанно и неутомимо его расспрашивал. Наконец повстречался с ним садовник, который должен был пересказать им названия некоторых растений и объяснить их употребление. Вильгельму вся природа являлась в каком-то новом свете, и только любопытство, любознательность ребенка заставили его впервые почувствовать, как мало до того времени обращал он внимания на весь внешний мир, как мало он знал и как ничтожны были его сведения. В этот день – приятнейший в его жизни – как бы началось и собственное его развитие, он почувствовал, что необходимо ему самому учиться, так как ему предстояло учить другого.
Ярно и аббат не показывались потом целый день. Вечером они явились и привели с собою какого-то незнакомца. Вильгельм с изумлением пошел ему навстречу и не верил глазам своим: незнакомец был Вернер, который тоже с
