Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

выражение лица мужчины гротескно живописало его похоть, а коварные глазки бросали вокруг быстрые взгляды, так и бегали туда-сюда, как какие-то мелкие грызуны. Он то и дело хитро оглядывал кафе со всех сторон, чтобы убедиться, что никто не заметил это неприкрытое проявление его греховных страстей. Причину его замешательства, самый вид которого заставлял его огромного спутника сотрясаться в приступах громкого смеха, так что его большие грудь и живот так и колыхались, было не трудно найти. За столом рядом с двумя священниками сидели две миленькие молодые проститутки, которые весь вечер строили глазки и обольщали «святых отцов»: под конец их соблазнительные заигрывания, поощряемые взрывами сочного хохота большого священника и колыханием его гороподобного живота, стали совершенно неприкрытыми, открытыми и возмутительными. Маленький священник покрылся холодным, серым потом от страха и тоски: он боялся смотреть на двух женщин и не мог отвести взгляда от них; и в ужасе от того, что его поведение кто-то мог заметить, и все же не в состоянии скрыть свое лихорадочное желание, он был будто очарованный, будто в каком-то трансе.

Тем временем неприличная комедия продолжалась: две девушки, ободренные смехом громадного гороподобного священника, быстро перешли от легкой кокетливой игривости к предложениям более серьезного характера: в конце концов что-то определенное, быстрое и серьезное проскочило между женщинами и огромным толстым священником. Одна из девушек заговорила с ним тихим хриплым голосом, а он опустил немного свое большое, похожее на луну лицо, и, не глядя на нее, ответил. Потом две проститутки поднялись с элегантной небрежностью, священник заплатил по их счету, а девушки, как бы прогуливаясь, вышли из кафе, повернули налево, медленно прошли к углу и, перейдя на другую сторону, прошли несколько метров вниз по перпендикулярно расположенной тихой улочке. Там они остановились и, казалось, ждали в скрывающей их тени дерева.

Не прошло и минуты, как большой священник попросил счет, оплатил его, оставил щедрые чаевые официанту, с ворчанием воздвигся над столиком, как гора, и решительно двинул свою огромную тушу по направлению к улице; рядом с ним семенил хитрый и ужасно перепуганный маленький священник. Выйдя из кафе, большой священник целенаправленно остановился, поглядывая туда-сюда с колоссальной пухлой доброжелательностью; затем повернулся налево, в том направлении, куда ушли девушки, и проследовал туда, совершенно неторопливо и невозмутимо. Маленький же священник мелко рысил рядом с ним, как испуганная моська рядом со слоном; в каждом шаге и каждом их движении гротескно и мощно выражались такие непохожие характеры двух этих людей. Большой священник шел, как груженая баржа, полный колоссального решительного величия, покачивая своим толстым животом из стороны в сторону, как слон, который качает хоботом; он оставался великолепно равнодушным к тому, что кто-нибудь мог бы думать или сказать о нем и его действиях. А вот маленький священник бежал рядом в состоянии, близком к ужасу; он отчаянно пытался выглядеть небрежно и беззаботно, но его бегающие глаза украдкой бросали панические взгляды направо и налево, а под подолом грубой рясы его ноги в сандалиях слегка подпрыгивали, что выглядело лукаво, ужасно комично и показывало весь характер мужчины. На углу большой священник решительно остановился, снова повернулся, величаво обозрел окрестности, а затем, высмотрев белизну платьев девушек под деревьями на другой стороне улицы, сосредоточенно пустился за ними. Маленький священник поспевал рядом, опустив голову, его глаза украдкой метали испуганные взгляды по сторонам, ноги в сандалиях подпрыгивали. Затем они догнали девушек под деревьями и, наполовину окунувшись в темноту тени деревьев, некоторое время постояли, вполголоса болтая с ними. Затем каждая из девушек взяла одного из священников за руку, и они все вместе ушли по улице и вскоре затерялись в зеленом мраке и тайне ночи. Тогда официант, который обслуживал священников и который стоял у входа, наблюдая эту встречу на другой стороне улицы, повернулся и, глядя на Юджина, тихо сказал:

«C'est très joli, eh?..[240] Moi, — продолжил он, немного помолчав, — je n'ai pas le sentiment religieux»[241].

И, сделав без всякой злобы или удивления это смелое заявление, он полностью выкинул предмет разговора из головы и, повернувшись к столу, за которым сидели ушедшие священники, составил тарелки в стопку и вытер стол дочиста.

Издали вдруг раздался низкий, сочный взрыв чувственного женского смеха, затихающий цокот конских копыт, а потом все вокруг стихло, наполнилось подавляющим ароматом земли, огромным волнением и тайной ночи, и чувством невыносимого желания, близкого, осязаемого и прекрасного, желания чего-то, что никогда нельзя ухватить или найти. И от огромного, преследующего ощущения, что все эти вещи такие близкие и знакомые, поднималось в душе отступающее и неизреченное воспоминание о времени, чувство горькой потери, дикой радости и боли: он думал о двери, которая закрылась, о тени от облака, которое ушло навсегда. Он думал о доме.

Среди мечтаний, которые вернулись, чтобы населить его близкий к пробуждению, неглубокий чуткий сон, во время странного, живого видения этой зеленой весны, когда он лежал, ощущая пульс времени, была одна картинка, которая с тех пор навечно осталась в его памяти.

Он шагал вдоль широкого песчаного пляжа, чуть поодаль от спокойного, невозмутимого, плескавшегося моря. Волны тихо и равномерно накатывались длинной низкой полосой на пляж, бросаясь в песок маленькими шипящими вихрями из пены и воды. Под его ногами твердый коричневый песок сильно и эластично пружинил, как живой; ветер дул, теплый и тоже как будто живой, наполняя легкие Юджина торжествующим запахом моря и теплыми, влажными запахами пляжа, равномерно обрамленного лентами бурых водорослей.

Он не узнал этот пейзаж, он не помнил, чтобы когда-либо видел его прежде, и все же он чувствовал такое мгновенное и полное знакомство с ним, как если бы он знал это место всю жизнь. Позади него был слышен яростный ритм стука лошадиных копыт, равномерно барабанящих по жесткому, упругому песку, и такой же жесткий, удаляющийся грохот деревянных колес. Он знал, что он только что сошел с корабля и что он сейчас жил в одном из ранних периодов истории земли, в период античности; и все это он знал, с радостью и удивлением, и одновременно без удивления, с трепетом обретения заново того, что он всегда знал и потерял навсегда.

Это была сцена из классической античности, и все же она полностью отличалась от любого изображения того периода, которое он когда-либо видел или представлял в своем воображении. Ибо там, в каждом видении его ума, и в каждой прочитанной книге, земля того периода представлялась ему в нескольких острых, сияющих цветах, а сущность и строение той жизни были