Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф
Потом тело звонаря застыло в этом ритме, он сильно и резко дергал завязанную в узел веревку с четкой последовательностью движений, и вот далеко наверху, под крышей старого храма, разлился сладкий и тяжелый звон колоколов. Сначала они били на три счета: динь-дон-дон; динь-дон-дон; затем звонарь стремительно поменял ритм, и колокола начали бить быстрее, на два счета.
И теперь Юджин вспомнил старый, далекий колокольный звон на улице ночью; и память о его собственных колоколах воскресла в его сердце. Он вспомнил большой колокол в колледже, который звонил, возвещая ребятам начало и окончание уроков, и как завязанная на узел веревка была протянута в специальное помещение для студента, который звонил в него; и как часто он сам звонил в этот колокол; сначала раздавался скрип и шум в верхней части колокольни, а потом, когда большой колокол высоко над ним принимался качаться в своем ритме, юного Юджина практически сносило с пола этой огромной массой гудящей бронзы; он вспомнил старый колокол и вспомнил, как раскачивался на завязанной узлом веревке, и чувство радости и силы, растущее в нем, поднималось все выше и выше с каждым ударом, он слышал над собой в колокольне темную музыку огромного старого колокола и студентов, работающих на территории кампуса под окном, а потом он отпускал веревку, колокол судорожно звонил и постепенно замолкал, и снова слышался лишь скрип, и потом ничего, кроме тишины и шепота зеленого дня и золотой магии сонного кампуса в мае.
Память об этом старом колоколе, со всеми связанными с ним давно забытыми вещами, снова роилась в его голове с живой и невыносимой остротой, и он сидел в полдень в старом французском городке, слышал, как пономарь бьет в колокола старой церкви, и вспоминал.
Он думал о доме.
Звук старого колокола мгновенно наполнил жизнью все вокруг него. И хотя структура этой жизни был ему чуждой и отличалась от всего, что он видел, будучи ребенком, все немедленно стало невероятно живым, близким и знакомым, как будто он всегда это знал и помнил.
Маленькое кафе, перед которым он сидел, было старым, тесным и теплым и имело вид уютный и какой-то поношенный. Внутри, в его прохладной темной глубине, сидели два старика, игравшие в карты за столом, обитым выцветшим зеленым сукном; еще там были два официанта. Один из стариков носил длинные, заостренные усы, лицо его было худым и благородным; другой был более румяным и полным и носил бороду. Они играли спокойно, склонившись над старым зеленым сукном, прилежно и сосредоточенно, медленно делая каждый ход. Иногда они спокойно разговаривали друг с другом, всего несколько слов за раз; иногда толстые плечи румяного старика содрогались от смеха, и его лицо светилось жизнерадостностью и удовлетворением; другой же смеялся тонко, тихо, в более деликатной и усталой манере.
Два официанта занимались полировкой столового серебра, а также расставляли и приводили в порядок столики для обеда. Один из официантов был старик с энергично торчащими усами, которые сплошь и рядом можно найти во Франции, с усталым, ястребиным, циничным, но не злым лицом, которое тоже то и дело встречается у старых официантов. Другой — на самом деле всего лишь уборщик посуды — молодой, неуклюжий, с толстыми пальцами и крупными чертами лица парень, с темным, как вино, живым, ярко-красным цветом лица (и такой цвет тоже часто встречается у французов).
Молодой официант был полон льющегося через край хорошего настроения; он полировал ножи, вилки и ложки с энтузиазмом и удовольствием, попутно напевая отрывки из какой-то песенки; каждый серебряный прибор он отправлял в ящик с такой силой, что было очевидно то удовольствие, которое доставляет ему мелодичный звон, извлекаемый таким образом.
Между тем старый официант двигался спокойно, мягко и в то же время устало, поправляя столики. Наконец, в конце прозвучавшей с особой жестокостью и энтузиазмом «музыкальной фразы», звона серебра, которое полировал его товарищ, он поднял глаза, слегка цинично приподнял брови, а потом, без какой-либо жестокой насмешки, но с совершенной учтивостью и мягкой иронией, сказал:
— Ah! On fait la musique![242]
На этом все закончилось, но можно было увидеть, как лицо парня заливается краской с ликующим смехом; его толстые плечи поднялись и на мгновение судорожно дрогнули. Потом он вернулся к полировке серебра, напевая себе под нос, и принялся с шумом бросать столовые приборы в ящик с большим энтузиазмом, чем до этого.
Эта краткая, приятная и как-то особенно остро запомнившаяся сценка, казалось, была невыносимо близка и знакома юноше: как будто он видел ее еще в детстве и помнил всю жизнь.
Тихая, затуманенная, чужая, но очень милая площадь перед ним быстро пробуждалась к своей полуденной жизни. Где-то далеко был слышен негромкий пронзительный свистящий гудок французского паровоза и звук медленно идущего поезда; тележка со льдом, внутри обитая оловом и полная больших, сложных резных фигур из льда, прогрохотала по мостовой; он вспомнил, как видел накануне, что кое-кто из работников баржи обедал прямо на барже под деревьями. С того места, где он сидел, Юджин мог видеть рабочих, в их бесформенных шапках и мешковатых вельветовых брюках с полосками извести и цемента, которые спорили хриплыми, громкими голосами, склонившись над своими напитками на оцинкованной барной стойке крохотного бистро на углу.
Несколько молодых, глуповато выглядевших женщин в светлых чулках и светлых же серо-бежевых плащах прошли мимо; в каждом движении их ясно выражалась провинциальность, приличный замужний статус и суровая тупость, характерная для любой глубинки во всем мире.
А потом на площади раздались потерянные, безвозвратные, одинокие звуки, которых он не слышал уже в течение пятнадцати лет, и вдруг он снова стал ребенком, и был полдень, и он ждал в доме своего отца и вдруг услышал, как хлопнули и загрохотали железные ворота, и шаги крупного тела на высоких ступеньках крыльца возвестили, что отец пришел домой.
Вначале перед ним, на маленькой выбеленной площади, зазвонили велосипедные звонки и зашуршали легкие велосипедные колеса. Юджин увидел группку французских офицеров, которые ехали домой на велосипедах. Это были справные, уверенно выглядящие мужчины с суровыми лицами, темными, как вино, они ехали уверенно
