Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф
Следом снова задребезжал звонок: это армейский сержант быстро и гладко катил на велосипеде домой на обед. А потом, внезапным порывом, дребезжание звонков и гудение колес заполнило всю площадь: служащие, банковские клерки, бухгалтера — маленькие, правильные и порядочные люди всех мастей — ехали в полдень домой через эту тихую маленькую площадь.
С другой стороны площади он видел двоих рабочих, которые еще трудились над куском камня; один держал железный костыль, другой волокушу, и они работали медленно, с частыми перерывами.
Юнец на шумном, маленьком спортивном автомобильчике просвистел по площади и исчез; и Юджин начал фантазировать, был ли он одним из самых смелых самоуверенных парней Дижона, и каких молодых девиц из лучших семей города он заманивал в свой автомобильчик, и хвастался ли он другим молодым самоуверенным парням в кафе о своих успехах на ниве соблазнения, как это делали парни у аптеки Вуда у Юджина дома?
Потом на мгновение задумчивая тишина снова воцарилась на площади, а через какое-то время там зазвучал один из самых одиноких, потерянных и незабываемых звуков на земле — твердые, плавные, шаркающие шаги кожаных башмаков, направляющихся в сторону дома; мужчины ходили так же, когда в полдень приходили домой на обед около двадцати лет назад, в зелено-золотом летнем волшебстве середины июня, до того как он увидел землю своего отца, и когда царства и заколдованные города этой земли по-прежнему сияли в легендарных волшебных видениях его детства.
Мужчины шли твердой, одинокой, неторопливой походкой, шаркали своими добротными кожаными башмаками, возвращаясь домой: торговцы, рабочие и просто достойные граждане старого города Дижона. Они шли через мостовые этой маленькой площади; они проходили, исчезали, уходили навсегда, оставляя тишину, задумчивый, молчаливый и апатичный полдень; и вдруг Юджина накрыли живые и невыносимые воспоминания, мгновенные и знакомые, как вся эта жизнь вокруг него — жизнь, подобная той, что он потерял, но которая никогда не могла бы окончательно умереть.
Это была жизнь, какой Юджин помнил ее двадцать лет назад в тихих районах, зеленых улочках, маленьких городках ныне потерянной Америки — Америки, теперь уступившей место дикому реву механизмов, жестокому оцепенению каждого дня, колоссальной болезни яростной, все ускоряющейся и совершенно неизлечимой суеты, кошмарным приливным волнам серых, нервных лиц с застывшими глазами, оголодавших людей с измученными нервами и тупой, мертвой плотью.
Воспоминания о потерянной Америке, Америке, какой она была двадцать лет назад: тихие улицы, очарованная застывшим временем магия середины июня; твердая, одинокая, плавная шаркающая походка возвращающихся домой мужчин в рубашках; запах турнепсовой ботвы, хлопанье закрывающихся ставень, и внезапная тишина — все это давно умерло, утонуло под жестокой приливной волной, в изумлении от этого ревущего потока и механической жизни, пришедшей на смену.
А теперь все, что потеряло свою магию, ожило снова здесь, на маленькой выбеленной площади старого французского городка, здесь он был ближе к своему детству и жизни своего отца во всей ее силе и великолепии — ближе, чем он бы мог быть в дикой новой Америке. И когда знание этих странных, давно забытых, но знакомых вещей вернулось к нему, его сердце наполнили все тайны времени, темного времени, тайны странного, миллионы раз виденного времени, которое преследует нас, напоминая о краткости наших дней.
Он думал о доме.
Книга восьмая. Фауст и Елена
CII
Огромный и внезапный, с резкой близостью, с телескопической магией, возможной только во сне, английский корабль появился у берегов Франции и приблизился со странной, нависающей быстротой, присущей гигантским мощным объектам, которые движутся с большой скоростью: не было никакого ощущения непрерывного движения, постепенного медленного увеличения его размеров. Скорее, корабль быстро перетекал от одного размера к другому, как лица людей в кино, которое снимается в виде череды убывающих размеров и придает вещам эти особые движущиеся формы, когда они вылетают из-за горизонта, как джинн вылетает из откупоренной волшебной бутылки, и вдруг подавляюще нависают над зрителем.
Сначала было только спокойствие и бесконечность вечернего моря, усталого изношенного побережья Европы, и земля, с ее богатыми, зелеными склонами, ее полосатые узоры тщательно обрабатываемой земли, ее древние крепости и ее город — город Шербур, — который на таком расстоянии, казалось, лежал, будто старый нарисованный мелом узор у устья небольшой бухты.
Западнее и немного южнее, напротив темнеющей массы мыса, длинная лента черного низкого дыма указывала на положение корабля. Он быстро приближался и расширялся: он был сперва точкой, потом пятном, потом силуэтом: крошечным, едва заметным на огромной спокойной поверхности вечернего моря. Теперь он был там, нежно скользя мимо древнего мола, населяя и господствуя над Вселенной своим колоссальным водоизмещением в шестьдесят тысяч тонн, так что подавляющее окружение неба, и моря, и земли, в которых он раньше терялся и был лишь незаметной, но живой точкой, теперь стало фоном для его великолепия.
В этот самый момент, в момент прибытия корабля, солнце покоилось на западных волнах, как тлеющий уголек: его древний свет падал на море и на сушу, не злобный, не жаркий, озаряя окрестности отдаленным, неземным сиянием с деликатным оттенком старой бронзы. Затем солнце быстро опустилось в море; необитаемое более небо теперь горело жестокой, почти невыносимой торжественностью; старый добрый свет солнца померк; и корабль был там, за пределами гавани, мягко раздвигая буруны воды и медленно нависая над землей, пока он становился на якорь.
Отвесная стена железных пластин его корпуса теперь, казалось, едва двигалась в воде; корабль словно бы был зафиксирован и пустил корни там, среди волн, такой же непримиримый, как мысы побережья; и все же он продолжал медленно надвигаться своим огромным носом на сушу. Вода шумно плескалась вдоль его бортов густыми пенными столбами; чайки роились вокруг него, то и дело жадно и тяжело ныряя в воду, издавая крики и какой-то неземной шум. Потом корабль выбросил якоря и замер.
Между тем обслуживающие катера с пассажирами, которые собирались сесть на корабль, вышли из города еще до прихода судна и теперь находились совсем рядом с ним. Они уже на протяжении некоторого времени медленно дрейфовали на выходе из гавани, потому что корабль чуть-чуть запаздывал, и капитан телеграфировал о том, чтобы катера по возможности не задерживались, когда он прибудет.
Свет на суше совсем померк: жестокий и жесткий блеск в западной части неба, полного яркого золота и рваных языков небесного пламени, теперь растаял до мягкого оранжевого свечения; деликатно расцветающие сумерки цвета красного вина таяли, соприкасаясь с землей; далекий
