Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

себя: для чего я здесь? Ужас, чувство полной обнаженности, вызываемое во мне мыслью о том, что моя книга будет напечатана, другие эмоции, похожие на стыд, которым трудно подыскать название, подбирались все ближе и ближе. Желал ли я выставить себя напоказ, я не знал. Мне казалось, что я бесстыдно обнажаюсь перед публикой. Утонченный наркотик моего желания и моей натуры держал меня в оцепенении, подобно тому как зверька держит в оцепенении змеиный глаз, и я не мог ни думать, ни делать ничего другого. Я вновь обратился к редактору, который работал со мной, и спросил его, чем же все это кончится, и попросил вынести вердикт моему труду. Он ответил, что лучше он не станет ничего мне говорить, чем будет делать какие-то предсказания и сулить мне какие-то выгоды. Он сказал: «Всё, что я знаю, это то, что они не смогут остановить книгу, не смогут игнорировать ее. Эта книга найдет свой путь».

Это честный рассказ о том, как все произошло. Позднее, через пару месяцев, я читал, что моя первая книга вызвала «шквал аплодисментов со стороны критиков», но на самом деле ничего такого не было. В некоторых газетах роман получил несколько чудесных отзывов, в других — несколько неодобрительных. Без сомнения, он был принят хорошо, особенно для первой книги, и — что было особенно приятно — с течением времени мой роман стал завоевывать друзей среди читающей публики. В течение четырех или пяти лет продавался первый издательский тираж, затем книга вышла в более дешевом исполнении, потом в «Современной библиотеке». Роман издавался и продавался вновь и вновь. В результате после публикации книги осенью 1929 года я очутился в положении писателя. И здесь начинается один из первых главных уроков, который я получил как писатель.

До сего времени я был молодым человеком, который хотел стать писателем больше, чем кто-либо другой на земле, и который создал свою первую книгу в громадном пламени иллюзии, надежды и дикого желания, которое испытывает молодой автор, когда у него нет никаких оснований, кроме надежды и желания, ведущих его. Теперь это несколько изменилось. Надежда — в некоторой степени — оправдалась. Дикое желание отчасти было удовлетворено. Короче, я был писателем в надежде и желании, а стал писателем по факту. Я читал о себе, например, как об одном из «молодых американских писателей». Я был личностью, за которой, как сказал некий критик, «нужно следить». Мою будущую книгу ждали с интересом и некоторым опасением. В этом плане мое развитие как писателя постоянно росло. Теперь я слышал, как меня обсуждали, и эти дискуссии казались мне гораздо более грозными, нежели я мог представить. Это беспокоило меня, смущало, порождало странное чувство вины и ответственности. Я был молодым американским писателем, и все вокруг беспокоились о моем будущем, ожидая, что же я сделаю дальше, и будет ли это чем-то или ничем, большим или меньшим? Станут ли те недостатки, которые они обнаружили в моей книге, еще хуже, или я смогу искоренить их? Был ли я неудачником? Пройду ли я через все это? Что случится со мной далее?

И я поддался этой тревоге. Я приходил домой, оглядывал комнату и видел, что кофейная чашка с утра так и не мыта, что книги разбросаны по полу, несвежая рубашка валяется там, где я бросил ее вчера вечером; повсюду громоздятся кипы рукописи, и все вокруг выглядит так привычно, знакомо и беспорядочно. Тогда я начинал думать, что мне каким-то невероятно изощренным способом удалось обмануть читателей и критиков, заставить их поверить, что я «молодой американский писатель», а между тем я вижу свою рубашку, книги, кровать, и дело не в том, поймите, что они разбросаны, знакомы и привычны, а в том, что они выглядят так, как выглядели всегда.

Еще одно обстоятельство стало беспокоить меня, вгрызаясь в мои мысли.

Критики принялись задавать вопросы о второй книге, и теперь я уже сам должен был задуматься о ней. Я всегда думал, что настанут такие времена, когда я стану обдумывать вторую книгу и тридцать вторую, и пятьдесят вторую. Я был уверен, что у меня будет сотня книг, что все они будут хороши и каждая сделает меня еще более знаменитым. Вновь со мной случилось это странное, зыбкое превращение, связанное с дикой надеждой и восторженной убежденностью. Однако оставалась простая и явная реальность, в которую я уперся, написав одну книгу. Ее прочли настоящие читатели и критики, которые теперь ждали следующую книгу. Я не боялся надвигавшейся работы, я просто стоял, будто перед холодной, твердой стеной, ни в силах преодолеть ее. Я стал писателем, свою жизнь сделал жизнью писателя, пути назад не было, я должен идти вперед. Что я мог сделать? После первой книги должна быть вторая. О чем будет эта вторая книга? Откуда она вообще возьмётся?

Эти мысли поначалу не слишком беспокоили меня, но со временем давили все сильнее и сильнее. Вернее, я не обращал на них внимания, пока был занят другими вещами, которые следовало сделать в связи с выходом в свет первой книги и о которых я не подумал раньше. В первую очередь я не подумал о том, что совершенно очевидно для человека, который написал книгу, но что не может предусмотреть человек, книгу не написавший. Дело в том, что некто пишет книгу не для того, чтобы помнить ее, а для того, чтобы забыть, — и теперь я это понял. Как только книга была напечатана, я сразу начал забывать о ней, я хотел забыть о ней полностью, я не хотел, чтобы окружающие говорили со мной о моей книге, спрашивали меня о ней. Я хотел, чтобы меня оставили в покое и заткнулись. В то же время я по-прежнему отчаянно желал успеха моей книги, я хотел, чтобы она с гордостью заняла достойное место в ряду мировой литературы, которое я предназначил для нее. Короче, я хотел быть успешным и известным человеком, но при этом хотел бы вести тот образ жизни, который вел всегда, и не обсуждать ни с кем свою славу и успех.

Из этой проблемы возникла другая болезненно тяжелая ситуация. Я написал книгу, более или менее основываясь на собственном опыте, и теперь я думаю, она была написана с известной долей наивной пылкости, которая обычно характерна для произведений молодых авторов. В любом случае, могу честно сказать, что я не предвидел того, что произойдет в дальнейшем. Я был удивлен не только тем почтением, которое оказали моей книге читатели и