Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

критика, более я был удивлен тем, какой прием устроили ей на моей родине. Я думал, вряд ли отыщется хотя бы сотня человек в нашем городке, кто прочтет мою книгу, но нашлась лишь сотня из числа негров, слепых и неграмотных, кто не прочитал ее. Да и то я лишь так думаю; сам же не читавших — не встречал. Несколько месяцев город кипел от такой ярости и негодования, которых я и не мог предположить среди жителей. Священники всех основных церквей города сочли своим долгом осудить мой роман в воскресных проповедях. Собираясь на перекрестках, люди злобно ругали ее. Неделями книга была основным объектом гневного обсуждения в женских собраниях, на партиях в бридж, чаепитиях, приемах, в книжных клубах и в других центрах общественной жизни маленького городка. Я получал анонимные письма, полные презрения и ругательств: одни угрожали убить меня, если только я посмею заявиться обратно; другие были просто непристойными. Одна почтенная старая леди, которую я знал всю жизнь, написала мне, что хотя она всегда была противницей суда линча, но и она не пошевелила бы пальцем, чтобы помочь мне, когда разъяренная толпа потащит мой «большой стонущий скелет» через главную площадь города. Она также сообщала, что моя мать слегла в постель, «бледная как привидение» и «никогда уже не встанет с нее».

Много яда пролилось на меня из родного города, и я выучил еще один урок, который предстоит выучить каждому молодому писателю. Это урок об обнажающей, обличающей силе печати. В тот момент ситуация озадачила и сильно расстроила меня. Моя радость от успеха книги омрачалась горьким приемом на родине. Но все-таки после этой истории я кое-что усвоил. Я впервые столкнулся с немаловажным вопросом: откуда художник должен брать материал? Как надлежит использовать этот материал, насколько свобода творчества должна быть ограничена ответственностью автора перед обществом? Это сложная задача, которую я до сих пор не решил для себя. Возможно, что я никогда и не решу ее, но в результате всех несчастий, постигших меня в тот момент, и неприятностей, которые я причинил другим, я много думал над этой проблемой и пришел к некоторым выводам.

Мою книгу часто относили к жанру автобиографического романа. Я всегда возражал против этого термина, о чем и заявил в предисловии, апеллируя тем фактом, что всякий серьезный объект творчества неизбежно является автобиографическим и что все книги, когда-либо написанные, чуть менее автобиографичны, чем «Путешествия Гулливера». Я добавил, что д-р Сэмюэл Джонсон[246] отмечал, что человек может перелопатить половину своей библиотеки, чтобы написать всего одну книгу, и таким же образом писатель может перелопатить половину характеров живых людей в своем родном городе, чтобы создать всего одного персонажа в романе. Но, несмотря на попытки убедить моих земляков, они не вняли и не смирились — обвинения в автобиографичности сыпались на меня отовсюду.

Как я уже сказал, я убежден, что любое серьезное произведение творческого труда должно быть автобиографичным и что человек должен использовать материал собственного жизненного опыта, если он создает что-то действительно ценное. Но теперь я знаю также, что молодой автор часто от неопытности попадает в ситуацию, когда он использует свой жизненный материал, а тот оказывается слишком откровенен, слишком непригляден для художественного произведения. Так происходит оттого, что молодой писатель смешивает две категории: действительность и реалистичность. Он стремится честно и прямо описать происшедшие события именно так, как они происходили, и теперь, вооруженный художественной точкой зрения, я вижу, что это неверно. Неважно, допустим, что кто-то помнит красивую распутную женщину, приехавшую из Кентукки в 1907 году. Она превосходно могла бы приехать из Техаса, или Айдахо, или Новой Шотландии. Гораздо важнее выразить в произведении особенности характера и детали поведения красивой распутной женщины. Но молодой писатель, скованный своими воспоминаниями, как должник сроками оплаты долга, будет спорить: «Она должна быть описана, как приехавшая из Кентукки, ведь она действительно приехала оттуда!»

Несмотря на кажущуюся простоту, человек, который несет в себе материал для создания книги, не сможет сделать литературное переложение собственного опыта. В творческой работе все преломляется через личность автора. И чем больше тревоги доставляла мне моя книга, тем отчетливее я мог признать, что ни одна страница в ней не описывала чистой правды, соответствующей фактам. Через это обстоятельство мне открылась еще одна забавная истина о писательстве. Хотя моя книга не соответствовала истинным фактам, она была истинной в соответствии духу моего родного города, и, я надеюсь, конечно, людям, его населявшим. Подобно скульптору, я отыскал довольно хорошую глину, подходящую для лепки, и слепил из нее фигуру. И вот местный фермер, хорошо знакомый с окрестностями и особенностями местной почвы, зашел в мою мастерскую, увидел мою работу и воскликнул: «О, я знаю участок, где ты добыл эту глину». И это было бы правдой. Но если бы он еще заявил: «И фигуру эту я тоже знаю», — вот это уже было бы неправдой. Теперь я понимаю, что произошло в моем городе: увидя глину, они немедленно решили, что узнали и фигуру. Результат ошибки был смешным и неприятным одновременно. Сейчас мне кажется почти невероятным всерьез обсуждать это.

Еще одним откровением для меня явилось то, что мои земляки не только уверенно помнили события, описанные в книге и имевшие место в действительности, но помнили также и то, чего никогда не было, но о чем они прочитали на страницах романа. Например, в романе есть эпизод, когда камнетес продает одной уважаемой в городе женщине статую ангела, которую он хранил много лет. Насколько мне известно, эта история не имеет под собой действительного основания, но некоторые люди позднее сообщили мне, что они не только отчетливо помнят само событие, но и были свидетелями сделки. Это еще не все. Я слышал, что одна газета отправила фотографа на кладбище, он сделал снимок ангела, газета напечатала фотографию с указанием, что это тот самый знаменитый ангел, который стоял много лет на крыльце камнетеса и дал название моему роману. Совсем несмешная часть этой истории случилась потом, когда я, никогда не видевший и не слышавший об этом ангеле раньше, узнал, что ангел на кладбище действительно установлен над могилой одной известной в городе дамы, прихожанки методистской церкви, умершей несколько лет назад, и возмущенная семья заявила в газету протест, утверждая, что их мать никогда не была как-либо связана с какой-то неизвестной книгой или каким-то неизвестным ангелом, который дал неизвестной книге ее название. Такими были некоторые из непредусмотренных проблем, с которыми я столкнулся после выхода книги.

Месяц