Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

шел за месяцем, я наслаждался успехом. Все дороги лежали передо мной, и лишь одна вещь, которой я теперь должен был бы заниматься, была работа. Я проводил свою жизнь то снедаемый горем и гневом напрасных страстей, связанных с приемом книги в моем городке, то растрачивая себя в буйном восторге от похвал критиков и читателей, то страдая от боли и горечи, вызываемых насмешками. Впервые я осознал природу одного из главных противоречий, сопровождающих жизнь художника, и столкнулся с необходимостью преодолевать его. Впервые я увидел, что художник не только должен жить, волноваться, любить, страдать, наслаждаться, как любой человек, но художник должен еще и работать, как любой человек, и более того, он должен работать, невзирая на эмоции. Звучит как простое и банальное утверждение, но я с трудом постигал его в один из самых тяжелых периодов своей жизни. Нет такой вещи, как творческий вакуум; нет такого времени, как время для творчества в приятной спокойной атмосфере, без агонии, что сопровождает труд других людей. Если художнику вдруг покажется, что ему выпало такое время, то на деле оно окажется чем-то, на что не стоило возлагать надежды, чего не стоило искать постоянно.

В любом случае, пока моя жизнь и энергия были поглощены вихрем, вызванным моей первой книгой, я ничего не делал ради второй. Теперь же я видел фундаментальную задачу, которую вынужден решать любой начинающий писатель, если только он желает продолжать свое творчество. Как человек должен работать над написанием книг? Как долго должен он заниматься этим и как часто? Какой метод, если нужно, он должен избрать для своей работы? Внезапно я осознал себя стоящим лицом к лицу с мрачной перспективой ежедневной работы. Каким бы очевидным ни представлялось вам это открытие, я оказался совершенно не готов к нему. Писатель, который лишь приступает к своей новой книге, еще не имеет читателей, не испытывает чувства необходимости, давления времени, которые достаются в полной мере писателю, чья первая книга уже опубликована. Последний начинает мыслить категориями издательских графиков, книжных сезонов, думать о финальном комплектовании книги. Внезапно я ощутил потрясение от того, что позволил бездарно пройти шести месяцам с даты выхода первого романа, и, имея большое количество записей и фрагментов для второго, не сделал ничего. Тем временем первая книга продолжала медленно, но стабильно продаваться, и в феврале 1930 года, примерно через пять месяцев после публикации, я счел для себя возможным отказаться от ведения курса в Нью-Йоркском университете и посвятить все свое время работе над второй книгой. Той же весной мне повезло, и я получил стипендию Товарищества Гуггенхайма, что позволяло мне жить и работать за границей примерно в течение года. Соответственно в начале мая я вновь покинул Америку.

Я жил в Париже пару месяцев до середины июля, и хотя я заставлял себя работать по четыре-пять часов в день, мои усилия над композицией были далеки от успеха: получалось сумбурно и коряво, не было ничего, что по структуре и единству напоминало бы роман. Жизнь этого великого города, как и прежде, очаровывала меня, но, как и раньше, я чувствовал свою бездомность, оторванность от корней, одиночество. Париж всегда был и останется для меня городом, где более всего ощущаешь тоску по дому; городом, где больше, чем где бы то ни было в мире, чувствуешь себя чужаком и иностранцем. И каким бы очаровательным ни казался мне Париж, он менее всего подходил для работы. И здесь я должен сказать несколько слов о местах для работы, потому что в них кроется причина, по которой у начинающего автора появляются сомнения, неопределенность, смятение и даже, я думаю, осознание собственной ненужности.

Я сполна получил опыт начинающего писателя, почти полностью прошел этот путь. Шестью годами ранее я впервые приехал в Париж двадцатичетырехлетним юнцом, полным глупой романтической веры, с которой всегда подобные юнцы смотрят на Париж, когда видят его впервые. Оказавшись там, я решил, что буду работать, поскольку сама гламурная слава и волшебное имя Парижа, как я думал тогда, должны располагать к творчеству, ведь даже воздух этого города пропитан вдохновением, и нигде в мире, а тем более в Америке, не найти места, столь подходящего для художника. Теперь я вижу, что я ошибался. Сегодня я просто знаю, что, когда многие из нас ищут убежища за границей, чтобы работать, на самом деле они ищут место, где они могли бы спрятаться от работы. Когда в те годы мы бежали в Европу, мы бежали не от филистерства, не от материализма, не от уродства американской жизни, как мы говорили, оправдывая свое бегство, — нет, мы бежали от необходимости искать и находить самих себя, от собственных жизней, от окружающей действительности, от всего того материала, который художник должен извлекать самостоятельно и без которого он просто пропадет.

Место для работы! Да, местом для работы был Париж, была Испания, была Италия, Капри, Майорка, но Господи Боже, таким же местом был Кеокук и Портленд Мэн и Денвер, Колорадо и Янси-Конти, Северная Каролина — где бы мы ни оказывались, работа всегда была с нами, внутри нас. Я понял это во время своего путешествия по Европе, и если расплатой за бродяжничество стала такая простая истина, оно того стоило, хотя и это было еще не все. А еще в те годы я узнал, что открыть для себя свою собственную страну можно, покинув ее. Так, можно было обнаружить Америку на чужой земле — в чьем-то сердце, в чьих-то воспоминаниях, в чьем-то духе.

Думаю, я могу сказать, что я открыл для себя Америку за границей, именно тогда, когда больше всего нуждался в ней. Кажется, что главным стимулом было чувство утраты своей страны. На сегодняшний день я побывал в Европе пять раз, каждый раз я приезжал туда с восторгом, с сумасшедшим ликованием и каждый раз через некоторое время начинал чувствовать горечь чужбины, отчаянную тоску по Америке, всеподавляющее желание вернуться домой.

Тем летом в Париже я тосковал по дому больше, чем когда-либо, и я точно знаю, что материал и структура нового романа родились из этих эмоций, из грусти, из невероятного напряжения, вызываемого воспоминаниями и желанием вернуться домой.

Я знаю, что моя память отличается повышенной впечатлительностью, способностью воскрешать ушедшие запахи, цвета, звуки, силуэты так, что я чувствую их не менее отчетливо, чем чувствовал в прошлом. Теперь же моя память работала денно и нощно, я не мог удержать и контролировать воспоминания, которые роящимся потоком неслись сквозь меня, принимая миллионы форм и сущностей