Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф
Я все еще был ужасно далек от завершения книги, далек настолько, насколько и представить не мог в тот момент. Потребовались бы еще четыре года, прежде чем первая из серии книг, которую я задумал, была бы готова к печати, и если бы я мог подумать, что следующие четыре года будут наполнены сотнями судеб, рождений, смертей, взлетов, падений, триумфов и крайним истощением, не знаю, нашел бы я в себе силы для продолжения. Меня по-прежнему поддерживал сумасшедший юношеский оптимизм. Вообще у меня довольно пессимистичный темперамент в отношении многих вещей, кроме времени — насчет него довольно легкомыслен. Пусть больше года ушло в никуда, я не написал больше, чем несколько псалмов о смерти и сне, подготовил бесчисленное множество заметок и обозначил первую тусклую канву романа — но я все равно был уверен, что весной или осенью следующего года книга каким-то чудом будет готова.
Той зимой в Англии моя работа не двигалась вдоль линии, которую я наметил: я продолжал писать эпизоды, части, которые — я был уверен — должны войти в книгу. Тем временем то, что действительно происходило с моим творческим сознанием, хотя я и не отдавал себе в этом отчета, можно определить так: с тех пор, как прошлым летом в Париже я открыл для себя свою Америку, я был занят исследованием. С фанатичным упорством, день за днем и месяц за месяцем я исследовал собственные глубины и лабиринты с позиции человека и писателя. Это исследование продолжалось примерно два с половиной года. Оно продолжается и сейчас, хотя уже не с той всепоглощающей концентрацией, как раньше, потому что после бесцельной растраты своих сил скорейшее завершение текущей работы является тем, что интересует меня превыше всего.
Таким образом, в тот период я был как Старый Мореход, который, не давая прохода, вцепился в Свадебного Гостя[247], чтобы рассказать свою печальную историю. В моем случае свадебным гостем были амбарные книги, в-которые я писал, а история, которую я им поведал, боюсь, была настолько бессвязной и бессмысленной, как китайские иероглифы для европейца, увидевшего их впервые. У меня нет даже слабой надежды на то, что все написанное мною в тот период удастся связать какой-то общей идеей, потому что за три года на бумагу легли, наверное, полтора миллиона слов. Все, что поддавалось описанию из того гигантского списка городков, городов, округов, штатов, стран, в которых я побывал, — все было описано. С безумным отчаянием, во всех подробностях я писал о вагоне поезда, ходившего по железной дороге в Америке: писал о тележках, о поручнях, о колесах, о фланцах, об осях, об их цвете, весе, объеме. Потом шел список всех комнат и домов, в которых я ночевал хотя бы однажды, и я тщательно описывал их размеры, формы, цвета и рисунки обоев; описывал то. как висело полотенце, как скрипел стул и как ржавая вода сочилась по потолку. Еще я делал бесчисленные списки и таблицы, которые могу обозначить общим названием «Числа и Количества». Сколько всего населения во всех странах Европы и Америки? В скольких из этих стран я побывал и сохранил воспоминания? В течение своих двадцати девяти или тридцати лет скольких людей я видел? Со сколькими разминулся на улице? Скольких видел в поездах, в метро, в театрах, на бейсбольных и футбольных матчах? С кем из них у меня действительно было что-то общее, будь то радость, боль, гнев, печаль, любовь или просто краткое знакомство?
В дополнение ко всему была еще одна часть рукописей под загадочным заголовком «Где вы теперь?». Это были краткие заметки о тысячах мелочей, которые каждый из нас видит вспышками, моментами жизни — они кажутся бессмысленными в ту минуту, когда происходят, но затем навсегда остаются в памяти. Они наполнены печалью и радостью, которые более важны, чем то, что представляется многозначительным и судьбоносным.
«Где вы теперь?» Тихие шаги, что звучали много лет назад в летней ночной тишине заросшей улицы маленького городка на Юге; женский голос, внезапный смех — низкий, грудной; опять голос, удаляющиеся шаги, и только шелест листьев над опустевшей улицей.
«Где вы теперь?» Два поезда встретились и застыли на маленькой пыльной платформе, затерянной на огромном теле лежащего континента: девушка, глядящая из окна другого поезда, улыбнулась.
Поездка в автомобиле по улицам Норфолка.
Зимние постояльцы в пансионе на Юге двадцать лет назад: мисс Флори Мэнгл, дипломированная медсестра; мисс Джесси Риммер, кассирша в аптеке Рида; доктор Ричардс, ясновидящий; милая девушка, которая щелкала кнутом и совала голову в пасть льву на представлениях цирка Джонни Джей Джонса.
«Где вы теперь?» Ушли за границы памяти. Ушли обратно в самый дальний храм детства, который был возведен прежде, чем явились человеку сознание и память. Ему кажется, что он чувствует жару одного летнего дня; слышит, как напротив соседского забора, у Пигрэмов, мычит их корова, пожирающая грубую траву, как в полдень останавливается трамвай у отцовского дома, и Эрнест Пигрэм заходит домой на ланч; как он своим зычным голосом желает всем доброго полудня. Потом трамвай уходит, оставляя за собой зелено-золотую тишину и стук железной калитки, — гаснет потихоньку свет этого пропавшего дня.
«Где вы теперь?» Он не может вспомнить больше и не знает, где в его воспоминаниях правда, где вымысел, а где — смешение обоих. Где вы теперь — в этих огромных амбарных книгах, куда месяц за месяцем я писал подобные вещи — не обязательно четкие записи того, что я помнил, но даже то, о чем едва ли мог знать, — яркие лоскуты, навязчивыми огоньками мерцающие в сознании и внезапно вспыхивающие в самый неожиданный момент. Услышанный однажды голос, мелькнувшее лицо, пришедший и ушедший солнечный луч, шелест листа на ветке. Камень, лист, дверь.
Можно возразить (собственно, некоторые критики уже возразили), что мои попытки описывать все в такой избыточно-несдержанной манере, с почти безумным желанием охватить все аспекты окружающей действительности — это попытки привнести больше, чем может вместить отдельно взятая жизнь или отдельно взятое произведение. Я с готовностью допускаю справедливость такой критики. Я думаю, что осознаю роковую опасность, исходящую от неумеренного желания, и тот ущерб, который оно может нанести жизни и творчеству. Но обладая таким человеческим и писательским свойством, я не полагаю для себя возможным рассматривать
