Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф

встретиться каждый художник и преодолеть их, если он вообще хочет выжить. Прежде я был очарован прелестными иллюзиями, которыми все мы очарованы, когда готовимся писать книги, вместо того чтобы действительно их писать. Но вот нынче я оказался лицом к лицу с необходимостью писать и внезапно понял, что безвозвратно бросил свою жизнь и личность в борьбу и что я должен либо победить, либо умереть. Я был один на один со своей работой, и теперь я знал, что должен быть с ней один на один, что никто не поможет мне, даже если очень захочет. Я постиг простую вещь, которую должен знать каждый художник: каждая работа, которую производит человек, несет в себе не только зерна жизни, но и зерна смерти, и та сила творчества, которая вдохновляет нас, нас же и разрушает, подобно незалеченной проказе, гниющей в теле. Я должен был выбросить ее из себя. Теперь я понимал это. И тут поползли ужасные сомнения, что я не успею, не проживу столько, чтобы закончить свой труд и тем самым избавиться от заразы, что дюжины жизней не хватит, чтобы завершить то, что я начал.

К счастью, у меня было кое-что бесценное. Моим другом был человек, обладавший огромным терпением, мудростью, тактом и стойким упорством. Во многом, я думаю, благодаря его смелости и терпению я не погиб тогда под навалившимся грузом безнадежности и ужаса от гигантских масштабов моего произведения. Я не сдался, потому что он не позволил мне сдаться. Он занял позицию наблюдателя за битвой, в которой я, измученный от усталости, покрытый пылью и потом, участвовал непосредственно. Я видел борьбу изнутри, он же понимал происходящее лучше меня. Мало что он мог сделать тогда, кроме как наблюдать и так или иначе удерживать меня в рамках моей задачи, с чем он удивительно спокойно справлялся.

Я находился в той точке времени и пространства, где должен был работать, создавать книгу. Даже величайший на свете редактор не мог бы ничего сделать для писателя, до тех пор пока автор не явит на свет божий из темных глубин души творение своей фантазии. Мой друг, редактор, говорил, что он похож на человека, который плывет рядом с китом и пытается ухватиться за его плавник. И все-таки он ухватился, и благодаря его упорству я достиг финала своей книги.

Тем временем моя творческая энергия достигла невиданной доселе силы. Я писал все время, не веря, что когда-нибудь закончу, с одним лишь мрачным отчаянием, и все же я писал и писал и не мог бросить это занятие. Отчаяние, само по себе, казалось хорошим стимулом, который подстегивал меня, заставлял писать даже тогда, когда я не видел конца и края своей работы. Казалось, что, пока я жил в Бруклине (хотя я жил там всего два с половиной года), я прошел сквозь века в прошлое, сквозь бездонные океанские глубины ушедших времен, которые не измерить обычными часами. Люди иногда спрашивали меня: что со мной происходило в эти годы? Их интересовало, как я находил время, чтобы быть в курсе происходящего в мире, когда вся моя жизнь была поглощена книгой. Что ж, как это ни удивительно, но на самом деле моя жизнь никогда не была столь полной и богатой в смысле обычной человеческой жизни, как в эти три года, что я сражался с гигантскими проблемами в своей работе.

Все мои чувства и творческие способности обострились. Сила ощущений, рефлексия, даже слух, а более всего память — всё достигло такой степени отчетливости, какой прежде не было. В конце дня, наполненного диким трудом, мой разум все еще бы полон сил и спокоен, не будучи одурманен чтением, поэзией, музыкой, алкоголем и тому подобными удовольствиями. Я не мог спать, не мог подчинить смятение своей творческой энергии, и как результат этого состояния я отправлялся бродить по улицам, изучать роящуюся паутину миллионного города, познавать его, чего никогда не делал прежде. Это было тяжелое время в истории нации, тяжелый период в моей жизни, и я полагаю, что из-за свойств моей памяти сейчас оно представляется мне особенно мрачным и мучительным.

Всюду вокруг в эти годы я наблюдал бесчисленные свидетельства разорения и страданий. Моя родня, члены моей семьи тоже были разорены, потеряли всё благосостояние, все накопления в то страшное время, называемое «депрессией». Эта вселенская катастрофа так или иначе ударила по жизням всех, кого я знал. Более того, во время этих бесконечных ночных скитаний по джунглям огромного города я видел, жил, чувствовал и впитывал всю тяжесть ужасного бедствия.

Я видел человека, чья жизнь катилась вниз в бесформенной массе грязного тряпья, снедаемая нечистотами. Я видел нищих, которые сидели на полу грязного, вонючего, холодного общественного туалета, прижимаясь друг к другу, чтобы сохранить частички тепла, и все это происходило в тени огромных храмов роскоши, глупых монументов богатства. Я видел отвратительное насилие, жестокость, террор грубой силы со стороны тех, кто был облечен властью, кто топтал ногами бедных, слабых, обездоленных и беззащитных.

Ошеломляющий эффект производило то, что все эти проявления ненависти к своим ближним, сцены страданий, насилия, угнетения, голода, холода, грязи, нищеты проходили незамеченными в мире, где богачи продолжали гнить в своих дворцах, убежденные, что это их не касается, верящие в бессмертие своих душ.

Я сохранил в своей жизненной копилке эти жгучие воспоминания — свидетельства стойкости человека, его способности страдать и выживать. Поэтому теперь, думаю, я буду вспоминать этот период с некоторой радостью оттого, что не провел время в бездумной неге, закончив своё существование, но работал, страдал боролся и делил жизнь с людьми вокруг себя. И это еще одна вещь, которую я приобрел в процессе написания книги. Я рос, как растет любой художник, который работает над своим творением, и все те ужасы, что я узнал также способствовали моему росту.

Наступила зима 1933 года, а вместе с ней, казалось, последний акт страшной катастрофы. Я все еще писал и писал, но слепо, безнадежно, как старая лошадь, которая ходит по кругу, вращая жернов мельницы, и не знает для себя иной судьбы, иной цели своей жизни. Если я спал ночью, это был сон, исполненный неудержимых кошмаров, сверкающих видений, которые роились в моем возбужденном лихорадочном сознании. Проснувшись, я был измучен, ибо не знал ничего, кроме работы, и гневно проклинал себя за безнадежный труд. Потом опять наступала ночь — и я шел бродить по тысячам улиц, затем возвращался, ложился в кровать, и вновь наступало это состояние бессонного сна с отчетливыми