Том 2(2). О времени и реке. Роман (окончание) - Томас Клейтон Вулф
Мои воспоминания были частью моей жизни, много лет они составляли мою жизнь. Единственный способ, которым я могу отбросить их от себя, — это прожить их заново вне себя. И я это сделал. Пока я не достиг полностью, чего хотел, но я достиг большего, чем мог надеяться когда-либо. И теперь я реально понимаю, что для художника не так важна безграничная степень человеческого опыта, как важна глубина и настойчивость в постижении окружающего мира. Я также знаю теперь, что в Нью-Йорке живет сотня близких мне мужчин и женщин, которых я понимаю, знаю, откуда они и что собой представляют, и это гораздо важнее, чем ходить, смотреть и разговаривать с семью миллионами людей на улицах. Я непременно должен сказать еще одну вещь относительно моих упражнений в описании: насколько они кажутся дурацкими и ошибочными, настолько опыт, полученный мною в итоге, не был ни бесполезным, ни излишним. Я думаю, в каком-то смысле это единственная информация о моем писательском опыте, которую я могу сообщить, чтобы она принесла конкретную ценность для других людей. Я до сих пор использую в своем творчестве то, что приобрел в те годы. Пусть я потратил много времени и сил, совершил много ошибок, но в то же время я стал ближе к ясному пониманию своих возможностей, к трезвой оценке своего таланта, и более всего к элементарному, но практическому осознанию связей, которые я ищу, языку, которым я должен писать, если хочу оставаться писателем, — это стоило того, что происходило со мной в то время.
Я знаю, что дверь еще не распахнута. Знаю, что язык, речь, артикуляция, которых я ищу, еще не найдены. Но я всем сердцем верю, что нашел способ, отрыл канал, положил начало. И также всем сердцем я верю, что каждый человек для себя, в своей судьбе, если он хочет слепить что-то стоящее из своего существования, должен найти свой способ, свой язык, свою дверь — должен найти, как попытался найти я.
Когда весной 1931 года я вернулся в Америку, у меня было три или четыре сотни тысяч слов в рукописи, но не было ничего, что можно было бы публиковать как роман. Прошло полтора года после выхода моей первой книги, мне задавали вопрос, вначале много значивший для меня, но с годами превратившийся в самое невыносимое издевательство: «Вы уже закончили свою следующую книгу? Когда она будет опубликована?»
Тогда я думал, что несколько месяцев усердной работы — и книга готова. Я нашел маленькую квартирку в подвале дома в ассирийском квартале Южного Бруклина и принялся за дело.
Весна сменилась летом, лето — осенью, я упорно работал день за днем. Но не получалось ничего такого, что по содержанию или по форме выглядело бы как готовое произведение. Пришел октябрь, а с ним и вторая годовщина выхода первой книги. Тогда я впервые забеспокоился о публикации книги. Я почувствовал давление, неприкрытое отчаяние, которое беспощадно сводило меня с ума последующие три года. Впервые я понял, что мой проект намного больше, чем я мог подумать вначале. Вернувшись из Европы, я продолжал думать, что я пишу одну книгу, которая может уложиться в границы примерно 200 тысяч слов. Но эпизод следовал за эпизодом, персонаж — за персонажем, я оценил материал всесторонне и понял, что не смогу написать книгу, которую я задумал, в тех рамках, которые я определил для себя.
Пока я работал, мне не давал покоя некоторый временной элемент, отношения со временем, которых я не мог избежать и для которых я отчаянно искал структурный канал в будущей книге. Время являлось в произведении в трех ипостасях, складывалось из трех элементов. Первый и наиболее очевидный элемент — это настоящее время, элемент, который тащит сюжет вперед, который представлен персонажами и событиями, живущими и происходящими сейчас и по пути в ближайшее будущее. Вторая ипостась времени — прошлое, представленное теми же персонажами, которые действуют и находятся под воздействием накопленного багажа своей жизни; каждый момент действия вбирает в себя не только то, что они переживают именно в этот момент, но и то, что они пережили в прошлом. И к этим двум проявлениям времени добавляется третье, которое я понимаю как незыблемое время — время рек, гор, океанов и земли; вечность и неизменная вселенная времени, которая противопоставлена быстротечной человеческой жизни, горькой спешке каждого дня. Проблема трех временных ипостасей была огромной и неразрешимой, она почти победила меня, стоила мне несчетных часов мучений.
Как только я начал осознавать истинную природу задачи, которую я поставил перед собой, меня начал преследовать образ реки. Я действительно чувствовал, что внутри меня плещется огромная река, ищущая выход, и что я должен найти канал, по которому она изольется наружу. Я знал, что либо найду его, либо полноводные потоки уничтожат меня. Я уверен, что каждый художник прошел через это.
Между тем я был разочарован навязчивой и невозможной идеей, ошибочность которой не вполне оценил. Я был убежден, что весь мой гигантский план должен быть реализован в рамках одной книги, которую я назвал «Октябрьская ярмарка». Не прошло и года, как я понял, что имею дело с материалом, охватывающим почти 150 лет, в нем задействованы более двух тысяч персонажей, и в финальной версии он будет описывать все расовые типы и социальные классы Америки. Даже книга в 200 тысяч слов не способна перенести этот замысел.
Как я в итоге пришел к этому выводу? Без преувеличения можно сказать, что я просто написал его. Весь этот год я бешено писал, чувствуя, как неумолимо давит время, желая закончить хоть что-нибудь. Я писал как сумасшедший. Я заканчивал сцену за сценой, главу за главой. Главы рождались, росли и множились, они уже исчислялись сотнями, но моя задумка была так велика, что я мог уподобить уже написанные главы растянувшейся в темноте маленькой цепочке огней, которую видит ночью пассажир сквозь окно скорого поезда, мчащегося по пустынной степи.
Я яростно работал день за днем, насколько хватало творческой энергии, и однажды, уже крайне истощенный, взглянул на написанное. Там было, наверное, больше чем 200 тысяч слов, чего с лихвой хватило бы на солидную книгу. С ужасающим отчаянием я понял, что написал лишь малую часть будущей книги.
Тогда же я столкнулся с неумолимой необходимостью и абсолютной изоляцией, с которыми должен
