Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте
Кто со слезами свой хлеб не едал,
Кто никогда, от пелен до могилы,
Ночью на ложе своем не рыдал,
Тот вас не знает, небесные силы!
Вы руководите в жизни людей, Вы предаете их власти страстей, Вы ж обрекаете их на страданье. Здесь на земле есть всему воздаянье![16]
Тоскливая, сердечная жалоба глубоко запала в душу Вильгельма. Ему показалось даже, что слезы как будто мешали иногда старику продолжать, и тогда звучали некоторое время одни только струны, пока опять не присоединялся мало-помалу к ним в отрывочных звуках тихий голос. Вильгельм стоял у притолоки; душа его была глубоко тронута, и печаль незнакомца раскрыла стесненное сердце его. Он не мог воздержаться от сочувствия, не мог и не хотел удерживать слез, которые наконец извлекла из глаз его жалоба старика. Все скорби, которые давили его сердце, вдруг разрешились слезами, – он вполне предался им, распахнул дверь настежь и предстал пред стариком, который лежал на дрянной кровати, единственной мебели этого жалкого жилья.
– О, какие ощущения возбудил ты в душе моей, добрый старик! – воскликнул Вильгельм. – Ты облегчил мое сердце от всего, что его тяготило. Не прерывай же своей песни и, смягчая свои страдания, продолжай доставлять счастье твоему другу.
Старик хотел было привстать и проговорить что-то, но Вильгельм не допустил его до этого, потому что еще за обедом заметил, что говорил он неохотно, а сам подсел к нему на соломенник.
Старик отер свои слезы и, ласково улыбаясь, спросил Вильгельма:
– Как вы сюда попали? Я сам хотел к вам снова зайти нынче вечером.
– Нам тут спокойнее, – сказал Вильгельм. – Пой мне, что тебе вздумается, что соответствует твоему положению, и не обращай на меня никакого внимания. Мне кажется, что ты сегодня не можешь ошибаться. Я почитаю тебя очень счастливым в том отношении, что ты можешь так приятно заниматься и развлекать себя в уединении и, будучи чужим всюду, умеешь находить приятнейшие знакомства в своем сердце.
Старик посмотрел на свои струны и после нежной прелюдии запел:
О, кто одиночества жаждет,
Тот скоро один остается!
Нам всем одинаково в мире живется,
Где каждый и любит, и страждет.
Оставьте меня вы с глубоким,
Изведанным горем моим!
Пусть буду при нем я совсем одиноким,
Но все же не буду одним.
Одна ли подруга? – подходит
Украдкой подслушать влюбленный…
Вот так-то и горе стопой потаенной
Ко мне одинокому входит.
И утром, и ночью глубокой
Я вижу и слышу его,
Оно меня разве лишь в гроб одинокий
Положит совсем одного[17].
Как бы ни обширно старались мы изложить странную беседу нашего друга с этим блуждавшим по свету незнакомцем, мы все же не могли бы передать ее прелесть. На все, что говорил юноша, старик с самым чистым единомыслием отвечал песнями, которые вызывали к жизни все родственные ощущения и открывали обширное поле для фантазии.
Кому когда-либо приходилось участвовать в собрании благочестивых людей, которые, отделясь от церкви, находят, что они таким образом доставляют себе назидание чище, сердечнее и умнее[18], тот составит себе некоторое понятие и об этой сцене: он припомнит, как литург умеет приспособить к словам своим стих духовной песни, воздымающий душу слушателя туда, куда проповедник желает направить ее полет, как вслед за ним другой из членов общества прибавляет на новую мелодию стих другой песни, а за вторым точно то же делает и третий; вследствие этого возбуждаются, правда, родственные между собой идеи песен, из которых они заимствованы, но каждое отдельное место посредством нового соединения с другим становится новым и самостоятельным, как бы только что в эту минуту придуманным. И таким образом из известного круга идей, известных песен и изречений рождается для этого особенного общества на это именно время свое особенное целое, наслаждение которым оживляет и укрепляет его. Так точно поучал и старик своего гостя, шевеля в его душе знакомыми и незнакомыми ему песнями и изречениями близкие и далекие ему чувства, бодрствовавшие и дремавшие, приятные и тяжелые, от движения которых при теперешнем состоянии нашего друга можно было надеяться для него в будущем самых благоприятных последствий.
Глава XIV
И действительно, на обратном пути к дому Вильгельм начал обдумывать серьезнее, нежели до сих пор, свое положение и вернулся домой с решением выйти из него. Тут по секрету сообщил ему хозяин гостиницы, что мадемуазель Филина успела уже овладеть сердцем графского шталмейстера, который, справив все поручения по имению, поспешно воротился оттуда в город и в настоящую минуту ужинает с нею наверху в ее комнате.
В эту самую минуту вошел в комнату Вильгельма Мелина с нотариусом. Не без некоторого колебания выполнил друг наш свое обещание, выдав Мелина под вексель триста талеров, которые тот немедленно передал нотариусу, а от него получил документ на владение всеми принадлежностями театра и гардеробом, которые и предстояло ему получить завтра.
Едва успели они разойтись, как Вильгельм услышал ужаснейший крик в доме. Явственно доносился до него чей-то молодой голос, гневно произносивший угрозы среди самого отчаянного рева и воплей. Он слышал, как этот голос раздался наверху, потом пронесся мимо дверей его комнаты за ворота.
Когда наш друг из любопытства сошел вниз, он увидел там Фридриха в порыве какого-то бешенства. Мальчик плакал, скрежетал зубами, топал ногами, грозил кулаками и неистовствовал от досады и гнева. Миньона стояла против него и с изумлением смотрела, между тем как хозяин старался объяснить это странное явление.
Оказалось, что мальчик, ласково принятый Филиною по возвращении, был очень доволен, весел, радовался, пел и прыгал до того времени, когда Филина познакомилась с шталмейстером. Тут уж подросток этот стал выказывать неудовольствие, хлопать дверьми
