Ученические годы Вильгельма Мейстера - Иоганн Вольфганг Гёте
Напрасно он отговаривался, растолковывал ей, что не может и не должен долее здесь оставаться, – она все его упрашивала, потом вдруг даже обняла и стала целовать со страстным увлечением.
– С ума, что ли, вы сошли, Филина? – воскликнул Вильгельм, стараясь высвободиться из ее объятий. – Делать улицу свидетельницей таких ласк, которых я отнюдь не заслуживаю. Выпустите меня! Я не могу остаться и не останусь.
– А я тебя не выпущу, – сказала она, – и здесь, на улице, буду целовать до тех пор, пока ты не обещаешь исполнить моего желания. Я, право, готова со смеху помереть! – продолжила она. – Судя по этому обращению с тобой, меня все примут за твою жену, повенчавшуюся не далее как с месяц назад, а мужья, увидев такую грациозную сцену, будут меня выхвалять своим женам как образец ребячески непринужденной нежности.
Как раз в это время действительно проходили мимо несколько человек, и она продолжала очаровательно любезничать с ним, а он во избежание скандала должен был разыгрывать роль терпеливого супруга. Потом стала она строить прохожим за спиною гримасы и до тех пор продолжала выкидывать самые шаловливые неприличности, пока он, наконец, не вынужден был обещать ей, что остается и сегодня, и завтра, и послезавтра.
– Сущее вы дерево, – сказала она после этого, оставляя его, – а я дура, что расточаю с вами столько нежностей.
С досадою поднялась она со скамейки и отошла несколько шагов, потом обернулась к нему, смеясь, и воскликнула:
– Мне кажется, что я потому так и втюрилась в тебя! Пойду только принесу чулок свой, который мне надо довязать. Оставайся здесь, чтобы я снова могла по возвращении найти каменного человека на каменной скамье!
На этот раз, однако же, она была к нему несправедлива, потому что как ни старался Вильгельм воздержать себя, он бы не оставил в настоящую минуту ласк ее без ответа, если бы только они сидели в какой-нибудь уединенной беседке.
Бросив на него соблазнительный взгляд, она вошла в дом. Вильгельм не чувствовал в себе никакого влечения за нею следовать: ее обращение с ним, скорее, даже увеличило его отвращение, однако он поднялся со скамьи, даже еще не сознавая отчетливо, зачем это делает, и хотел идти по ее следам.
Уж он собирался переступить порог двери, когда подошел к нему Мелина, очень вежливо заговорил с ним и стал извиняться в резкости некоторых выражений, вырвавшихся у него во время разговора.
– Не сердитесь, пожалуйста, на меня, – сказал он, – если я в моем нынешнем положении являюсь несколько беспокойным, но заботы о жене, а может быть, вскоре и о ребенке не дают возможности жить спокойно со дня на день и проводить время среди удовольствий, как можете проводить вы. Подумайте-ка хорошенько, и если только возможно, то помогите мне приобрести театральное имущество, которое мы с вами видели. Я у вас не долго останусь в долгу и век свой буду вам благодарен за одолжение.
Вильгельм, которому было очень неприятно, что его задерживают на пороге, тогда как его в ту минуту непреодолимо влекло к Филине, отвечал с застигнутою врасплох рассеянностью и торопливым равнодушием:
– Если это может вас осчастливить и доставить вам удовольствие, так я и не желаю долее раздумывать. Ступайте н улаживайте все! Я готов хоть сегодня же вечером или завтра утром заплатить.
Тут он подал Мелина руку в подтверждение своего обещания и очень был доволен, когда тот, оставив его, быстро направился через улицу, но его, как на беду, задержали еще раз, и неприятнее, чем в первом случае.
Какой-то молодой парень с узлом на спине, быстро шедший по улице, подошел к Вильгельму, который тотчас узнал в нем Фридриха.
– Вот я и опять здесь! – сказал он, весело обведя кругом своими веселыми и большими голубыми глазами и осматривая все окна. – А где же барышня-то? Черт меня побери, коли я без нее могу прожить где бы то ни было!
Хозяин, вышедший в это время из дому, сказал ему: «Барышня наверху!» – и в несколько прыжков тот очутился наверху лестницы, а Вильгельм, по-прежнему как вкопанный, остался на пороге. Он бы, кажется, готов был в первую минуту за волосы стащить Фридриха с лестницы, потом мучительная ревность подавила на время его умственную и душевную деятельность, и когда он стал мало-помалу оправляться от своего оцепенения, на него напало такое беспокойство, такое недовольство самим собою, каких он еще в жизни никогда не ощущал.
Он пошел к себе в комнату и нашел Миньону за письмом. Девочка уже несколько времени тому назад стала трудиться над тем, что записывала все, известное ей, наизусть и потом давала выправлять написанное своему господину и другу. Она была неутомима и понятлива, но буквы все же оставались неровными, а строчки выходили кривыми. Казалось, что и в этом случае ее тело становилось в противоречие с ее духом. Вильгельм, которому внимательность ребенка доставляла большое удовольствие, когда он бывал в спокойном состоянии, на этот раз не обратил никакого внимания на то, что она ему показывала. Девочка это поняла и тем более опечалилась, что, по ее мнению, работа ей на этот раз очень удалась.
Беспокойство Вильгельма заставило его несколько раз сходить с лестницы и снова всходить на нее и потом опять выходить к воротам. Сюда подскакал всадник, очень благообразной наружности, и, несмотря на весьма положительные годы свои, еще бодрый и веселый.
Хозяин поспешил ему навстречу, протянул руку, как старому приятелю, и воскликнул:
– А! Господин шталмейстер! Вот наконец и вы к нам пожаловали!
– Я здесь только покормлю, – отвечал незнакомец. – Мне тотчас же нужно спешить в имение, чтобы как можно скорее все изготовить там к приему графа, который завтра должен прибыть туда с супругою. Там останутся они некоторое время и будут принимать и угощать у себя принца фон ***, который, по всем вероятиям, где-нибудь здесь в окрестностях устроит главную квартиру свою.
– Жалко, что вы у нас не можете остаться, – сказал хозяин. – А у нас тут славное собралось общество!
Конюх, подбежав, взял коня у шталмейстера, который в дверях стал о чем-то разговаривать с хозяином, посматривая со стороны на Вильгельма.
Вильгельм, заметив, что речь идет о нем, отошел и отправился бродить по улицам.
Глава XIII
Растревоженному и недовольному Вильгельму вдруг вздумалось посетить старика в надежде, что его арфа отгонит от него злых
