Все возвращается - Лев Кирищян
С тех пор фраза о стаде баранов приобрела для меня гораздо более положительный смысл, означая самоорганизацию большой группы животных под воздействием суровых условий среды. Я поделился своими наблюдениями с нашими ребятами и пастухами. Один из пастухов добавил, что я видел еще не все. Оказывается, среди баранов всегда есть один, а то и несколько, которые в особо жестких условиях ведут себя совершенно удивительным образом. Один из них выбегает перед стадом и становится мордой против ветра. При этом структура стада восстанавливается и даже ослабевшие бараны находят в себе силы двигаться в нужном темпе. Наверное, это происходит потому, что животные видят: среди них есть тот, кто выдерживает холод и ветер в одиночку, не прикрываясь никем. Обычно животные в стаде блеют, но не тот, кто вышел перед стадом. Тот, кто выходит вперед, молча стоит под леденящим ветром. Он знает, что его никто не сменит и не подойдет согреть. И так стоит он один до тех пор, пока непогода не утихнет либо пока полностью окоченевший он не упадет на землю замертво.
Удивленный рассказом пастуха, я сказал, что даже представить не мог, насколько поведение стада животных может быть похоже на поведение людей, попавших в трудную ситуацию или оказавшихся на войне. Пастух ответил, что животные эти ведь домашние, то есть живущие с людьми, и поэтому они так или иначе перенимают образ жизни своих хозяев. Здесь ведь не город, в котором есть организация и все привыкли, что кто-то – государство или руководство – своими приказами диктует людям, как себя вести. Здесь люди сами должны организовывать свою жизнь, сами себя защищать от суровой погоды или от врагов. А потому в горах и «один в поле воин», ибо надеяться на помощь можно, но рассчитывать надо только на себя и свои силы. Поэтому горцы так воспитаны, чтобы быть готовыми к борьбе и со злыми силами природы, и с врагами, которые слишком часто за историю Грузии нападали на нее.
Впрочем, заметил другой пастух, есть в деревне человек, который в одиночку воевал с немцами в 1942 году, когда их войска вышли на перевалы. Он выжил и вернулся в деревню с захваченным у немцев оружием только тогда, когда они ушли. Его в деревне «дезертиром» прозвали. Вообще-то, его имя – Важа, но все зовут его дезертиром.
В моем понимании прозвище «дезертир» комплиментом не выглядело, хотя пастухи говорили об этом человеке с большим уважением. Похоже было, что истинного смысла этого слова они не знали. Более того, выяснилось, что пастухи, желая оказать уважение и нам, и «дезертиру», после застолья привели всю нашу группу в деревню как раз к нему домой. Радости дяди Важа не было границ. Гостям в горных деревнях Кавказа рады всегда. Кроме того, оказалось, что Важа-дезертир был знаком с моим товарищем Гоги, с которым я почти всегда ходил в походы.
– Слушай, – спросил я Гоги, – а ты не знаешь, зачем этого человека дезертиром зовут? Вроде не самое уважительное прозвище.
– Я знаю эту историю тоже со слов жителей деревни, – ответил Гоги. – Сам Важа мне ничего никогда не говорил, да я и не спрашивал. Ну а люди рассказывали, что он в одиночку перерезал кучу немцев, как баранов. Ночами на охоту на них выходил и резал, а потом все их оружие собрал и в деревню принес.
– И что, его за это дезертиром прозвали? – повторил я свой вопрос.
– Ну, насколько я знаю эту историю, в деревне было пятеро сверстников Важа. Как они в сорок втором школу окончили, так в село из районного центра военком прискакал на коне и сказал, что война началась, немцы на перевалы вышли и поэтому все военнообязанные призываются в армию. В общем, все как всегда: у фашистов хорошо тренированные специальные горнострелковые части со всей амуницией и горной артиллерией, а у нас мальчишки, вчерашние школьники. Ни инструкторов, ни оснастки-подготовки, ни оружия соответствующего – ничего. Никто же не ожидал, что в горах Кавказа вдруг немцы окажутся. Ну и что теперь делать? Кем и чем «дыру» затыкать? А у нас ты же знаешь, кем дыры затыкаются – людьми, а кем же еще?! Ну вот военком и прискакал мальчишек этих забирать. Привез приказ о мобилизации. Собрали мальчиков, дали форму не по размеру, а какую нашли, дали сапоги не по размеру, а какие были на складе. Потом выдали по винтовке и повезли в грузовике на фронт. Мол, горцы, дети горцев, свои горы знают и нечего и некогда готовить их. Патрон зарядил, прицелился и выстрелил и… немцы перепугались и убежали в свой фатерланд от горцев. Как там у Высоцкого: «Ведь это наши горы – они помогут нам!» А как и чем могли наши горы этим пацанам помочь, у Высоцкого было как-то неопределенно.
– Ну ты представляешь, – воскликнул Гоги, – в армейских сапогах не по размеру идти на ледник?! Ты видел винтовку Мосина? Из этой бандуры без подготовки в горных условиях стрелять? Но даже и до этого не дошло, потому что у немцев еще и авиация была, которая в «наших горах» совершенно замечательно летала. А у нас ничего им в ответ не летало. Ну и увидел какой-то их мессершмитт одиноко коптящую на дороге полуторку с ребятами из этой деревни. Да там всего-то две с половиной проселочные дороги в округе – долго ли искать?! Тем паче что они умудрились еще и днем выехать – видимо, чтобы «наши горы» лучше видеть. Короче, мессершмитт расстрелял этот грузовик, как в тире, и был таков. Вот и вся война! Вот так «наши горы» и помогли нашим мальчикам. А как же иначе, когда начальство не головой думает, а разнарядки, сверху спущенные, исполняет. А там наверху же не знали, что у врага еще и авиация истребительная есть. Такое и представить было невозможно, хотя уже и Тбилиси немцы бомбили к тому времени, между прочим.
Гоги замолчал, глядя себе под ноги. Молчал он довольно долго, но я вновь повторил вопрос: «А при чем здесь
