Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи
– Какая фамилия!
– Человек, отмеченный предназначением, сударыня… Граф де Равила де Равилес всегда исполнял повеления, которые ему внушала его фамилия. Он воплотил в себе всех обольстителей, о которых упоминается в романах и в истории. Маркиза Пой де Рюй – старая ворчунья с голубыми глазами, холодными и отточенными, не такими, впрочем, холодными, как ее сердце, и не такими отточенными, как ее ум, – даже она признавала, что в наше время, когда вопрос о любви все больше и больше утрачивает свое значение, если и существует кто-либо, напоминающий Дон Жуана, то это только он! К сожалению, он был Дон Жуаном пятого акта. Принц де Линь никак не мог допустить, что был момент, когда Алкивиад насчитывал пятьдесят лет. В этом отношении граф де Равила походил на Алкивиада. Подобно д’Орсэ, напоминавшему бронзовые изваяния Микеланджело и остававшемуся прекрасным до последней минуты своей жизни, граф де Равила обладал красотой, присущей только расе донжуанов, таинственной расе, не сохраняющей потомственной преемственности, но возрождающейся в различные эпохи, в лоне разных народов.
Это была истинная красота, высокомерная, радостная, царственная, красота донжуанов: выражение это объясняет все и не требует описаний. Заключал он или нет договор с дьяволом – она не исчезала. Впрочем, хищные когти жизни начинали бороздить его божественный лоб, увенчанный розами поцелуев, а на широких висках мелькали первые седые волоски, возвещающие вторжение варваров и гибель империи… Он выставлял их с бесстрастием гордости, порожденной могуществом, в то время как любившие его женщины глядели на них с грустью. Кто знает? Может быть, взирая на этот лоб, они грустили в ожидании той минуты, когда пробьет их час. Для них, как и для него, должен был наступить час ужасного ужина с Командором из белого мрамора, увлекающим в ад – в ад старости, а ведь за ним следует и другой… Вот почему, пока еще не пробил час последнего ужина, они решились пригласить его на свое пиршество, блистающее пышностью.
Да, этот ужин был chef d’oeuvre изящества, патрицианской роскоши, изысканности и прекрасных замыслов: самый прелестный, очаровательный, пленительный, оригинальный из всех! Оригинальный! Подумайте только! Ужины отличаются обыкновенно оживлением и жаждой веселья. Существенными чертами этого ужина были неумершие воспоминания, сожаления, почти отчаяние – отчаяние нарядное, скрытое под улыбками и смехом, еще хотевшее празднеств и последних безумий, возрождения молодости хоть на час, опьянения, пока… пока со всем этим не будет кончено раз и навсегда!..
Хозяйки празднества – неслыханного и такого необычного ввиду трусливых нравов общества, к которому они принадлежали, – переживали, вероятно, ощущения, похожие на ощущения Сарданапала в ту минуту, когда он взошел на костер, окруженный своими женщинами, невольницами, лошадьми, драгоценностями, всем великолепием жизни. И они тоже окружили себя в этот вечер всеми чарами своей жизни. Они пронесли всю свою красоту, остроумие, богатство, наряды, могущество, чтоб сжечь их в последнем великом огне.
Человек, для которого они зажгли костер и нарядились в покрывала пламени, был для них дороже, чем для Сарданапала вся Азия. Они украсили себя для него, как никогда еще женщина не украшала себя для мужчины, как никогда не украшали себя женщины для бальных зал. Ими при этом руководила ревность, обыкновенно скрываемая в свете, но которую им не было надобности скрывать: все они знали, чем был этот человек для каждой из них; разделенный стыд перестает быть стыдом.
В этот вечер во всех движениях графа де Равила чувствовалось пресыщенное, величавое сладострастие, свойственное лишь султанам и духовникам монахинь. Усевшись, как король, как повелитель, посередине стола, напротив графини де Шифрева, в будуаре персикового цвета или цвета… греха (никогда не могли определить цвет этого будуара), граф де Равила обвел своими голубыми глазами, сверкавшими сатанинским блеском – сколько бедных созданий признают голубой цвет небесным! – сияющее кольцо из двенадцати женщин, сидевших вокруг загроможденного цветами, хрусталем и зажженными канделябрами стола и в изумительных костюмах, обнажавших все оттенки зрелости, начиная от пунцового цвета развернувшейся розы до смягченных золотых тонов янтарных виноградных гроздей.
Среди них не было нежных молодых девушек, юных барышень, которых так презирал Байрон, пахнущих сладкими пирожками, похожих на цыплят; тут были только женщины, подобные великолепному, пышному лету и дивной осени. Над вырезами корсажей волновались прекрасные груди, достигшие поры расцвета, красовались античные плечи. Округленные голые руки могли сравниться с сильными руками сабинянок, боровшихся с римлянами. Такие руки способны, соединив свои усилия, остановить бег колесницы жизни.
Я упомянул о прекрасных замыслах. Самым очаровательным из них было, что за ужином прислуживали горничные. Благодаря этому не нарушалась гармония празднества, на которой царили женщины. Господин Дон Жуан – воплощенный в графе де Равила – мог пленять свои хищные взгляды морем сверкающих женских тел, напоминающих могучие, прекрасные тела, излюбленные Рубенсом. Он мог чаровать свою гордость прозрачной волной смущения, овладевшего их сердцами. Несмотря ни на что, как бы это ни казалось невероятным, Дон Жуан – прежде всего суровый спиритуалист, как и сам дьявол, любящий души больше, чем тела, и так жадно старающийся уловить их.
Все эти женщины, умные, благородные, с аристократическими манерами, в этот вечер были шаловливы, как пажи, играющие в королевском дворце в те времена, когда еще существовали пажи и королевские дворцы. Они пленяли остроумием и оживленностью. Они сами чувствовали, что никогда еще не были такими, даже в самые прекрасные вечера своей жизни. Ими владела неведомая сила, в существовании которой они, впрочем, никогда не сомневались.
Они были восхищены могучим приливом жизненных сил. Кроме того, их оживляли внешние эффекты, которым так легко поддаются нервные натуры: блеск огней, раздражающий аромат цветов, увядающих в слишком жарком воздухе, нагретом разгоряченными прекрасными телами, возбуждающие вина. Их волновал этот ужин, проникнутый пикантностью греха: неаполитанка без этой пикантности не могла почувствовать нежного вкуса шербета. Они были опьянены сознанием своего сообщничества. Но этот ужин не походил на ужины времен Регентства; он сохранял стиль ужинов Сен-Жерменского предместья XIX века: прелестные корсажи, за которыми бились сердца, закаленные в огне страстей и еще любящие дразнить их, были плотно застегнуты. Все эти впечатления, взятые вместе, натянули, не обрывая их, струны таинственных арф, таящихся в этих великолепных созданиях, заставляя их звучать торжественными
