Лики дьявола - Жюль Амеде Барбе д'Оревильи
III
Было уже поздно, то есть, верней, рано. Наступало утро. На потолке, на некотором расстоянии от плотно сдвинутых оконных драпировок из розового шелка, засветилось, округляясь, опаловое пятнышко, подобное все увеличивавшемуся глазу любопытного дня, желавшего подсмотреть, что делалось в будуаре. Утомление стало овладевать этими рыцарями Круглого стола, еще за минуту до этого бывшими такими оживленными. Момент, когда наступает усталость, хорошо известен всем проводившим бессонную ночь: утомление от пережитых за ночь ощущений кладет на все свой отпечаток. Локоны выбиваются. Щеки багровеют или бледнеют. Сонные глаза очерчиваются свинцовыми кругами. И даже огоньки свечей, вставленных в канделябры – огненные букеты на бронзовых и золотых стеблях, – расширяются и дрожат.
Разговор, бывший до сих пор страстным, подобным партии в волан, когда каждый бросает свою ракету, раздробился. Слышался только гармонический шум голосов, звучавших с самыми изысканными интонациями, подобный утреннему пению птиц на опушке леса… В эту минуту раздался повелительный, почти бесцеремонный голос герцогини; она громко произнесла несколько слов, обращаясь к графу де Равиле, – эти слова являлись как бы заключением тихой беседы ее с графом, которое другие женщины, разговаривавшие между собой, не могли слышать:
– Вас называют современным Дон Жуаном. Вы должны рассказать нам историю победы, наиболее польстившей вашей гордости влюбленного мужчины. Вы должны рассказать, при свете прошлого, одну из своих любовных историй – ту, которую вы считаете самой прекрасной.
Этот вопрос мгновенно оборвал все разговоры. Воцарилось молчание.
Эти слова произнесла герцогиня де ***. Я не подниму маску, составленную из этих звездочек. Но, может быть, вы узнаете ее, если я вам скажу, что это была блондинка с удивительным бледным цветом лица и волос; глаза у нее были черные, совсем черные, под золотыми ресницами. Она единственная в своем роде в Сен-Жерменском предместье. Тонкая и гибкая, как арабеск и как фея, она сидела направо от графа де Равилы, божества этого празднества. Ее зеленое бархатное платье с серебряным отливом кончалось длинным шлейфом, запутавшимся вокруг стула и казавшимся длинным змеиным хвостом, которым оканчивалось прелестное тело Мелюзины.
– Это мысль! – сказала графиня де Шифрева, поддерживая своим согласием в качестве хозяйки дома желание герцогини. – Да, да, историю самой прекрасной любви, испытанной вами или внушенной вами, которую вам хотелось бы возобновить, если бы это было возможно…
– Мне хотелось бы снова пережить все эти истории, – сказал де Равила с ненасытностью римского императора, свойственной иногда великим развратникам. Он поднял бокал шампанского…
Этот бокал не походил своей формой на нелепые чаши язычников. Это быть стройный, высокий хрустальный бокал наших предков, настоящий бокал для шампанского. Его называют флейтой – может быть, потому, что он иногда наполняет наше сердце небесными мелодиями. Потом он окинул взглядом женщин, окружавших его великолепным кольцом.
– Впрочем, – прибавил он с меланхолией, казавшейся неестественной для этого Навуходоносора, никогда не евшего травы, за исключением салата из эстрагона в Английском кафе, – впрочем, по мере того, как жизнь подходит к концу, одно из пережитых мною чувств сверкает в моей памяти ярче, чем все другие, которыми я охотно пожертвовал бы за него.
– Алмаз в ларчике для драгоценностей, – задумчиво сказала графиня де Шифрева, вероятно думая о переливах своего собственного алмаза.
– Одна из легенд моей родины, – произнесла, в свою очередь, княгиня Жабль, – находящейся у подножия Уральских гор, упоминает о необыкновенном, сказочном алмазе. Он сначала розовый, потом становится черным и, сделавшись черным, блестит еще ярче…
Она сказала это, поражая странным обаянием, присущим этой цыганке. Она действительно была цыганкой, на которой женился, влюбившись в нее, самый красивый из эмигрировавших поляков; впрочем, она держала себя с таким величием, как если б родилась в алькове Ягеллонов. Произошел взрыв!
– Да! Да! – кричали все. – Расскажите нам об этом, граф!
Они просили страстно, умоляя, содрогаясь от любопытства, заставлявшего вздрагивать их шеи, скучившись, сплотившись. Одни подпирали голову рукой, опершись локтем на стол; другие откинулись на спинки стульев, приложив к губам развернутый веер. Они впились в него пристальным инквизиторским взглядом.
– Если вы очень хотите… – сказал граф спокойно, как человек, знающий, что ожидание обостряет желание.
– Непременно! – воскликнула герцогиня, устремив на острие своего золотого десертного ножа такой взгляд, каким турецкий деспот взирает на острие своей сабли.
– Слушайте же, – произнес он спокойно.
Они застыли в ожидании, глядя на него. Они пожирали его глазами. Всякая любовная история интересна для женщин. Но кто знает? Может быть, очарованием этой истории для всех этих женщин являлась мысль: не расскажет ли граф о своей любви именно к ней? Они знали, что он слишком джентльмен и аристократ; он не назовет имен и затушует, когда это понадобится, слишком прозрачные намеки. Эта мысль и уверенность быть героиней обещанной истории заставляли их еще нетерпеливей ждать начала рассказа. Они не только желали, они надеялись.
Их тщеславие находило себе соперниц; быть героиней самой прекрасной любви человека, у которого было столько прекрасных любовных историй… Старый султан еще раз бросал свой платок… Его не поднимет ни одна рука, но та, которой он будет брошен, молчаливо почувствует его в своем сердце…
IV
– Я часто слышал от моралистов, великих исследователей жизни, – начал граф де Равила, – что самая сильная любовь не первая и не последняя, как это обыкновенно думают, а вторая. Но в любви все искренно и все ложно, и, кроме того, я никогда не придерживался ее законов. История, о которой я хочу рассказать вам, произошла в самые прекрасные дни моей молодости. Я не был тогда юношей: я был просто молод. Как выражался мой старый дядя, мальтийский рыцарь, желая определить эту эпоху жизни: «Я кончил веселую жизнь». Находясь в самом расцвете сил, я был тогда в самых страстных отношениях – как очаровательно выражаются в Италии – с женщиной, которую вы все знаете и которой вы все восхищались…
Взгляд, брошенный друг на друга участницами ужина, впитывавшими слова старого дракона, не поддается описанию: это нужно видеть собственными глазами.
– Эта женщина, – продолжал Равила, – обладала редкой изысканностью во всем, к чему может относиться это слово. Она была молода, богата, знатна, умна, с тонким художественным чутьем и естественна, как могут быть естественны светские женщины, когда
