В стране уходящего детства - Алексей Санаев
Многие из наших родителей подались работать в кооперативные фирмы, которые тоже занимались не поймёшь чем. Сегодня кооператив мог шить поддельные спортивные костюмы Adidas, а завтра он уже продавал кислотно-жёлтые и розовые шнурки для кроссовок, насыщал дефицитный рынок мылом странного цвета и запаха, которое выглядело интригующе, но мылилось плохо, либо производил соевый шоколад. В довольно короткий срок весь СССР разочаровался в кооперативных товарах, и это привело к дополнительному росту ажиотажа на любые иностранные товары – впоследствии, в 1992 году, это сыграет злую шутку с нашей страной, потому что своё, «совковое», никто покупать не захочет.
Отец Шныряевой, который, как и наши с Чельцовым папы, был офицером, тоже принялся за какой-то бизнес, природу которого Шныряева не могла объяснить. Но зато у неё завелись иностранные жвачки и заколки, а также красочный пенал с мягкой крышкой, приводивший в экстаз всех девчонок нашего класса.
Однако самой большой неожиданностью для всех нас явилась мама Чельцова, скромный работник советского «Проката». Той весной, зайдя как-то к ней в «Прокат», мы обнаружили там большое количество каких-то деревянных чушек и стойкий запах краски.
– Мама теперь матрёшки расписывает, – озабоченно сказал Чельцов.
Оказалось, что предприимчивая мама связалась с каким-то кооперативом, который продавал расписных матрёшек для нужд стремительно растущего потока зарубежных гостей столицы. Кооператив искал ещё одного художника, и она согласилась на эту работу, хотя никаким художником сроду не была. Но, обнаружив в себе настоящий творческий талант, она теперь проводила рабочие дни в «Прокате», обложившись деревянными заготовками разных размеров, кистями и красками, при помощи которых за один день могла изготовить несколько комплектов разноцветных матрёшек.
Очень скоро стало ясно, что эта работа во много раз прибыльнее прокатной. За старым пылесосом давно уже никто не обращался, а вот матрёшки раскупались на измайловском Вернисаже как горячие пирожки, причём чаще всего за твёрдую валюту. Качество их исполнения никого из иностранцев не интересовало – им просто нужны были русские сувениры, и они покупали всё. Шапка-ушанка, советская военная форма, старый радиоприёмник, павловопосадский платок – и, разумеется, матрёшка. Поэтому работа шла быстро. Мама Чельцова стремительно начала богатеть и очень скоро уже зарабатывала на своём творчестве намного больше, чем папа-офицер.
– На самом деле это очень просто, – объяснил мне Чельцов. – Любой дурак может расписывать матрёшек.
Я позволил себе усомниться в этом, апеллируя к своим собственным работам на уроках рисования, которые не свидетельствовали ни о чём, кроме как о полном отсутствии у меня всякого таланта к живописи. К тому же матрёшки чельцовской мамы действительно получались очень красивыми.
– Ну и что? – сказал Чельцов. – Матрёшки – это же не картины. Там берёшь одну как образец и рисуешь другие такими же. Очень быстро и легко.
Почему бы тогда, сказал я, нам не попробовать самим заработать себе немного денег таким ремеслом? Мы могли бы взять у мамы Чельцова несколько заготовок, раскрасить их сами и потом продать на Вернисаже иностранцам. Английский мы знаем, только что натаскались на американцах, так что дело пойдёт быстро.
– Да ты чего, Санаев, – откликнулся Лёха. – Ты что, не помнишь, как нас в милицию замели за одну только попытку купить Трансильванию?! А если мы матрёшек продавать пойдём?
Но я объяснил ему, что теперь уже не те времена, что были полгода назад. Теперь на Вернисаже кто только не торгует всякой всячиной – милиция никого не трогает.
Мы взялись за дело. В субботу, пока мама Чельцова занималась его маленькой сестрёнкой, мы проникли в прокат и, взяв пару деревянных чушек, принялись рисовать матрёшек такими, какими мы их видели.
Хорошо, что результата нашей работы не видела наша учительница по рисованию Евгения Григорьевна. Она бы не только назвала нас, как обычно, криворукими, но наверняка и вовсе разочаровалась бы в искусстве и ушла из профессии. А что было делать? Опыта у нас не было, зато было много ярких красок и интерес к творчеству. «Я так вижу», – сказал мне Чельцов, когда я усомнился, что его матрёшку вообще кто-то захочет взять в руки, не то что купить.
Хуже всего выходило лицо. Лица матрёшек почему-то выходили у нас угрюмыми и злобными, хотя мы старались аккуратно копировать красивые образцы чельцовской мамы. Постепенно у нас даже стало что-то получаться, но так как мы сдуру начали работу с самой большой фигуры и постепенно двигались к самой маленькой, то симпатичное выражение лица вышло только у неё.
– Ну а что делать? – сказал Чельцов, оглядев результаты нашего труда. Мы сидели в «Прокате», все перепачканные красками, и сами, должно быть, напоминали расписных матрёшек. – Мама убьёт, если увидит. Ну не убьёт, но расстроится сильно. Надо нам идти их продавать.
На следующее утро мы направились на Вернисаж и встали там на углу между аллеями, обречённо держа в руках наши произведения. Думаю, ни один милиционер в здравом уме, увидев эту жуткую мазню, не осмелился бы к нам подойти, так что в этом смысле мы чувствовали себя в безопасности.
– Hi guys! – неожиданно возникло перед нами толстое и радостно-удивлённое лицо какого-то иностранца. Он где-то уже успел раздобыть шапку-ушанку с военной кокардой и напялил её на себя. – Матрёшка? – радостно поинтересовался он с жутким акцентом, тыча пальцем в наши поделки.
Мы кивнули, не понимая, как на это реагировать.
– Очень классно! – продолжал он по-английски. – Совсем не похоже на классических русских кукол! Это что, советский постмодерн?
Мы заворожённо кивнули снова.
– Это же совершенно уникально! Сколько? – воскликнул он и потянулся за бумажником.
Так мы с Чельцовым на излёте существования СССР стали одними из последних авторов советского постмодерна.
* * *
Примерно к 20 мая учебный год тихо и незаметно умирает. Вроде бы и расписание уроков не менялось, и по-прежнему требуют на проверку домашние задания, и даже новые темы по английскому необходимо учить. Но все итоговые контрольные уже проконтролированы, диктанты продиктованы, сочинения сочинены, а изложения изложены, так что все участники процесса как-то расслабляются, размягчаются. Учителя и ученики одинаково рады, что заканчивается набивший оскомину учебный год, и все живут в предвкушении долгого, безбрежного летнего отдыха,
