В стране уходящего детства - Алексей Санаев

говоря и думая уже только о нём. Четвертные и годовые оценки ещё не выставлены, но все уже в курсе, какими именно они будут, и никакой тяги к знаниям никто больше не проявляет. Есть, конечно, Волкова, которая даже 29 мая вызубрит урок и будет его докладывать у доски с первобытным рвением. Но все нормальные люди, включая и учительницу, будут при этом смотреть на неё с блаженной улыбкой, не слыша ни единого слова, кроме слова «лето». Прекрасное время!

Чтобы закрепить успех, достигнутый Чельцовым, пока мы были на даче у Мышкиной (я купался в совершенно холодном пруду, гонял с местными в казаки-разбойники и учил их играть в «веришь – не веришь», а Чельцов был вынужден весь день бродить с Мышкиной по полям и объясняться в любви до гроба – ну, или по крайней мере до 1 сентября), он решил под конец года организовать для неё шикарное, запоминающееся свидание.

«Как считаешь, Санаев, гвоздики ей купить или розы?» – написал он мне записку на уроке географии.

Я старательно рисовал в контурных картах синей ручкой Волгу и её притоки, поэтому ответил не сразу, а когда ответил, то коротко.

«Зафиг?» – был мой ответ.

«Хочу завтра пригласить её на такое свидание, чтобы всё лето помнила, – угрожающе написал Чельцов. – Цветы, кафе-мороженое и кино».

Такого важного плана я пропустить не мог, и тем более его следовало обсудить приватно, без записочек. Поэтому после уроков мы отправились к метро в цветочный магазин и принялись прицениваться.

Цены не успокоили Чельцова, а только расстроили.

– И так денег нет, а тут ещё тратить два пятьдесят на три розочки, с ума сойти можно, – зашипел он мне, чтобы не слышала продавщица. – Дорого, не могу я.

Мне тоже показалось, что на 2 рубля 50 копеек можно накупить целую гору шикарных вещей: да одних шоколадных бабаевских батончиков десять штук, и нет никакого смысла тратить эти средства на то, что постоит в вазочке два дня, а потом отправится в мусорное ведро.

– Нарви, – прошептал я Чельцову, чтобы не слышала продавщица цветов.

– Что? Кому наврать? Папе, чтобы дал денег? – обрадовался Чельцов. Он врал папе настолько регулярно и последовательно, что идея соврать ещё раз не вызывала у него ничего, кроме азарта.

– Да не наври, а нарви! – втолковывал я Чельцову, когда наконец выволок его из цветочного магазина. – Полно цветов вокруг. Черёмуха вон распускается, сирень, каштаны. Зафиг покупать, когда можно нарвать?

Эта мысль показалась Чельцову здравой. Тем более, сказал он, что́ интересного просто зайти в магазин, отдать деньги и получить букетик? Ничего тут героического нет. Подарок любимой женщине нужно добыть, и добыть с риском для жизни.

Именно так мы и решили поступить. Обшарив район чельцовского дома, мы обнаружили, что есть хороший шанс испытать риск для жизни в ближайшем детском саду, где во дворе пышным цветом расцвела сирень. Ждать темноты было бессмысленно: в мае мы бы её всё равно не дождались. Мы решили хотя бы подождать, пока детишки разойдутся по домам, чтобы не подавать им дурного примера, а то, как сказал Чельцов, они тоже станут закоренелыми ворами вроде нас.

Главное, считал мой друг, – не встретить Элеонору Павловну, заведующую детским садом. Чельцов когда-то в далёком детстве сам ходил в этот сад, а после этого ещё много лет здоровался с Элеонорой Павловной на улице, и была большая вероятность, что она его помнит. Это захватывало нас ещё больше.

Часов в пять, убедившись, что поток детей с бабушками, идущий из здания детсада к калитке, иссяк, мы ломанулись через забор к сирени. Забор был низким, а вот сирень была высока, и для того, чтобы похитить её цветы, нужно было пригибать ветки к земле. Со стороны это наверняка производило впечатление слона, забравшегося в куст. Куст сирени начал колыхаться и шуршать на весь район, и такая картина не могла не привлечь внимания из окон детского сада.

– Эй вы! – вдруг раздался хорошо поставленный громовой женский голос со стороны здания детсада. – Вы что там делаете?

Мы не бросились бежать – эта фраза символизировала жёлтый свет тревоги, но ещё не красный – и только принялись рвать ветки с удвоенной скоростью.

– Я вам сейчас уши надеру! – раздалось уже ближе, и вот тут наш богатый опыт подсказал, что пора делать ноги. Похватав сирени сколько смогли, мы дёрнули из куста на открытую местность и помчались к забору. Вдруг сзади раздалось не менее решительное:

– Лёша Чельцов! Ты, что ли? Вот я всё твоей маме скажу!!

– Элеонора Павловна! – с ужасом прохрипел на ходу Чельцов и вдруг неожиданным для меня диким басом заорал: – Я не Лёша! Это не он! – чем выдал себя уже с потрохами.

Сирень здорово помялась при падении с забора, так что несколько веток пришлось выкинуть. Однако букет в любом случае выглядел внушительно. Я ударился коленкой о бордюр при падении, а Чельцов расцарапал руку, но мы были горды собой. Напротив цветов в списке чельцовских приготовлений можно было ставить уверенную галочку. Оставались кафе-мороженое и кино.

* * *

– А на что вы собираетесь идти в кино? – спросил я. – Ты вообще знаешь, что завтра идёт?

Чельцов не знал, так что мы, поставив сирень у него дома в вазу (Лёха строго-настрого наказал маме хранить молчание о происхождении цветов, и мама понимающе согласилась), отправились смотреть репертуар ближайших кинотеатров.

Это было не самое лучшее время для посещения кинотеатров. Страна, в которой долгие десятилетия не было никаких проблем, кроме борьбы с мировым империализмом, в результате перестройки вдруг увидела вокруг себя целое море этих проблем и принялась их обсуждать, снимать в кино и описывать в литературе. Комедии, детективы и приключения её больше не волновали. Даже глубоко психологичные классические советские кинокартины о непростых судьбах, интеллигентных переживаниях и запутанных человеческих отношениях вдруг исчезли, уступив место «перестроечному» кино – о проблемах. Причём они возникали в первом же кадре после субтитров, в течение всего сюжета нарастали как снежный ком, а к концу фильма под их грузом оказывались погребены все герои фильма. Проблему, обозначенную в фильме, решить не получалось, потому что проблемой была вся гибнущая советская система, но тогдашний кино– и телезритель был доволен: за годы «застоя» в общественной жизни он изголодался по проблемам.

Мы внимательно изучили расписание всех окрестных кинотеатров. В